Джеймс Фенимор Купер (James Fenimore Cooper, 1789—1851) начал писать уже вполне взрослым, сложившимся человеком, успевшим многое испытать, пережить и передумать. Он гордился тем, что хорошо знает Америку, и, говоря о своих зрелых романах, не раз заявлял, что пишет только о том, что известно ему по собственным наблюдениям, хотя и дает волю своему воображению. Конечно, мои описания несколько поэтичны, как и следует, но в основном они достаточно точны1, — писал он своему французскому издателю.

Фенимор Купер вырос в поместье своего отца, Куперстауне, на берегу живописного озера Отсего, в шестидесяти двух милях к западу от Олбани, столицы штата Нью-Йорк. Во времена детства будущего писателя здесь, в глуши, пролегала граница между цивилизованными поселениями и еще не освоенными, заросшими девственным лесом землями. Ребенком Купер мог наблюдать здесь тот мир сложных и подвижных человеческих отношений, который ожил впоследствии на страницах его романов. Он видел индейцев — исконных хозяев обманом или насилием отнятой у них земли, вымирающих или насильственно оттесняемых все дальше на Запад; пионеров — скваттеров, захватывающих участки целины, чтобы, собрав несколько богатых урожаев на вырубках, двинуться дальше. Закон крупной собственности, представителем которого был его отец, судья Уильям Купер, гордившийся тем, что от него зависят сорок тысяч душ арендаторов, вторгался в существование множества людей, привыкших к вольному, скитальческому образу жизни — и индейцев, и белых охотников, звероловов, странствующих коробейников, скваттеров… Война за независимость США кончилась всего за шесть лет до рождения Купера; ее предания, использованные им впоследствии в романах Шпион, Лионель Линкольн, или Осада Бостона (1825) и других, были еще свежи; а результаты победы, вырванной у англичан героическими усилиями американских фермеров и ремесленников, оказались спорными и сомнительными. Федералисты, к числу которых принадлежал отец Купера, считали опасной и вредной демократизацию общественно-политического строя США. А народ роптал на высокие налоги, на распродажу имущества, конфискуемого за долги, требовал земли и свободы, обещанной ему Декларацией Независимости. Возникали волнения; восстание фермеров под предводительством Даниэля Шейса, всколыхнувшее страну, разыгралось за два года до рождения Купера, в 1786—1787 годах.

Противоречия, не разрешенные Войной за независимость и углубившиеся в XIX веке, нашли отражение в романах Купера, хотя в большинстве случаев и не в прямой, а в романтически преображенной, символической форме. До поры до времени яркие впечатления жизни на границе колонизации незаметно откладывались в сознании живого, резвого, шаловливого мальчика, — таким запомнился современникам в его школьные годы Джеймс Купер, предпоследний из тринадцати детей судьи из Купер-стауна.

Годы учения Купера в Йэльском университете, куда он поступил четырнадцатилетним подростком, были ознаменованы главным образом отчаянными проказами; обдумывая их, будущий романист проявлял неистощимую изобретательность. После того как он взорвал запертую дверь, заложив заряд пороха в замочную скважину, его исключили из университета. Как вспоминал один из его педагогов, Джеймс Купер был довольно своенравен, терпеть не мог серьезного ученья, особенно отвлеченных наук, и без памяти любил читать романы и забавные повести2. Первым настоящим жизненным университетом для Купера стала морская служба. Семнадцати лет отец отправил его матросом в годичное плавание на торговом судне, совершавшем рейсы между Америкой и Испанией. Затем он стал мичманом военно-морского флота. На некоторое время его откомандировали в район Великих озер, наблюдать за постройкой военных судов. Впечатления этих месяцев воскресли в написанном тридцать лет спустя романе «Следопыт» (1840), действие которого развертывается на озере Онтарио.

В 1811 году, после смерти отца, Купер женился, оставил морскую службу и попытался осесть на земле. Судье Куперу не удалось закрепить своих прав на захваченную им территорию; его наследникам пришлось довольствоваться крохами отцовского состояния. Деятельно занимаясь сельским хозяйством, став даже членом Агрономического общества, Купер не пренебрегает и другими доходными предприятиями: заводит лавку в одном из глубинных, пограничных поселений штата Нью-Йорк, покупает и снаряжает в плавание китобойное судно… По замечанию его биографа Бирда, самым донкихотским из всех его экспериментов этого периода оказалось, однако, сочинительство3.

Первая проба пера, которой дебютировал Купер, роман Предосторожность (1820) давно заслуженно забыт и представляет теперь лишь чисто библиографический интерес. Это было бледное подражание английским нравоучительным бытовым романам; ни место действия (английская провинция), ни заурядные персонажи Предосторожности не были отмечены печатью самобытности, столь характерной для Купера-художника. Но этот опыт не пропал даром: он показал Куперу, как не надо писать. В своем романе Шпион, или Повесть о нейтральной территории (1821) он обратился к самому драматическому периоду национальной истории — к переломному этапу Войны за независимость, выбрав местом действия хорошо знакомую ему, как и многим его читателям, округу штата Нью-Йорк. Как вспоминал он впоследствии в предисловии к изданию 1831 года, наполовину закончив роман, он надолго приостановил работу: слишком сомнительной казалась ему попытка заинтересовать патриотическим американским сюжетом читателей, привыкших питаться английской беллетристикой. Успех Шпиона рассеял эти сомнения, окрылил Купера и стал важной вехой в истории американского романа.

В 1823 году вышли в свет Пионеры, или Истоки Сусквеганны — первое произведение замечательной пенталогии, известной под общим названием Истории Кожаного Чулка (по прозвищу главного героя). Над этой пенталогией Купер работал в разные периоды жизни, с начала 20-х годов до 1841 года. Роман Последний из могикан, представляет собой одну из частей эпопеи, которая по праву считается шедевром Купера.

За Пионерами последовал первый из морских романов Фенимора КупераЛоцман (1824), действие которого, как и в Шпионе, развертывалось во времена Войны за независимость, а главным героем был знаменитый командир американского военно-морского флота Поль Джонс, нанесший ряд сокрушительных поражений англичанам и воспетый в свое время американским поэтом-демократом Филипом Френо.

Купер чувствовал себя на подъеме. Он пишет одну книгу за другой, экспериментирует, пробуя силы в различных жанрах; его романы завоевывают широкую читательскую публику и в Европе, перепечатываются в Англии и переводятся на большинство европейских языков.

Купер радовался тому, что его романы и в переводе сохраняют свою жизненность; позвольте Вам заметить, сударыня, что если книга продолжает высоко держать голову после того, как она была отдана на милость французского переводчика, то это значит, что в ней есть кости и мускулы4 — шутливо писал он своей приятельнице миссис Джей.

На протяжении первого десятилетия писательской деятельности Купера воодушевляла уверенность в его единстве с общественным мнением Америки. Размышляя об ответственной миссии писателя, он видел свою задачу в том, чтобы пробудить спящие таланты нации (письмо Ричарду Генри Дейна от 14 апреля 1823 г.). Моя цель, — писал он позже, — духовная независимость… Америки;  и если я смогу сойти в могилу с мыслью, что хоть немногим способствовал достижению этой цели, я буду утешаться сознанием, что не был бесполезен среди моих сверстников (письмо Сэмюэлю Картеру Холлу от 21 мая 1831 г.).

Живой отклик, который встретили у него на родине его романы, вдохновленные идеалами освободительной войны 1775—1783 годов, укреплял его надежды на то, что Америка стоит на верном историческом пути. Он гордился, что по праву рождения связан с этой славной страной, которая скоро будет, — я мог бы сказать, которая уже стала, — образцом для мудрых и добрых людей в любом краю5.

Эти строки были написаны во Франции, где Купер с 1826 по 1833 год занимал пост американского консула в Лионе. Должность эта была номинальной. Писатель жил со своею семьей в Париже, в центре политических бурь начала 30-х годов6. Он много путешествовал и по другим странам Европы, внимательно следя за событиями, сопоставляя социально-исторический опыт Старого Света с опытом своей страны. Первым литературным итогом этих раздумий был цикл европейских романов Купера: Браво (1831), Гейденмауэр (1832) и Палач (1833). Первый из них вызвал восторженный отзыв Белинского: …какие лица, какие характеры! как сроднилась с ними душа моя, с какою сладкою тоскою мечтаю я о них!.. Коварная, мрачная, кинжальная политика венецианской аристократии; нравы Венеции; регата, или состязание гондольеров; убийство Антонио — все это выше всякого описания, выше всякой похвалы7.

Книги эти в совокупности заключали в себе критику феодальных порядков и нравов с точки зрения демократии. Но хотя действие их было отодвинуто в прошлое, проницательные читатели без труда улавливали в этих исторических романах злободневные намеки на современность. В предисловии к позднейшему переизданию Браво, написанном в 1833 году, Купер вспоминал: Это произведение было написано главным образом в Париже, где было достаточно удобных случаев… наблюдать, как лицемеры и интриганы издеваются над справедливыми надеждами масс, злоупотребляя их доверием и используя плоды народной энергии в интересах себялюбцев и торгашей8. Купер намекал прежде всего на исход Июльской революции 1830 года во Франции. Но вскоре ему предстояло убедиться в том, что сказанное им здесь о монархии короля-лавочника Луи-Филиппа было применимо и к его собственной стране. Свой разладе Америкой Купер начинает ощущать еще за границей; он возвращается в США с мрачными предчувствиями. В письме художнику Данлэпу он признается: Бесспорно одно — я разошелся с моею страной, — пропасть между нами огромна, —кто впереди, покажет время9. Другому другу, скульптору Гриноу, он пишет, что возвращается домой, чтобы поближе присмотреться к Америке и убедиться в том, будет ли у меня в остающейся мне жизни родина или нет10.

Непосредственным поводом к этому резкому перелому во взглядах и настроениях Фенимора Купера послужила возмутившая его реакция значительной части американской прессы и общественных деятелей на его публицистические статьи, где он доказывал экономические преимущества демократического республиканского строя США по сравнению с французской монархией. К негодованию Купера, американские виги не только не поддержали его, но и высмеяли его аргументацию и взяли под сомнение его право выступать перед европейской публикой от лица США. Это было прологом новых и гораздо более драматических столкновений с общественным мнением буржуазной Америки, — в том числе гневного публицистического Письма соотечественникам (1834), сатиры Моникины (1835), целого ряда других более поздних произведений Купера. Теперешняя политическая борьба в нашей стране представляет собой, по-видимому, конфликт между людьми и долларами11, — восклицает он в письме Бедфорду Брауну (24 марта 1838 г.).

Моникины — комико-серио-романтико-ироническая повесть12, как анонсировал ее Купер своим издателям еще в 1832 году, представляла собой свифтианскую сатиру, обличавшую и порядки Старого Света (в особенности Англии), и порядки США. Читатель легко узнавал в стране Низкопрыгии — США, а в соперничающей с ней Высокопрыгии — Англию. Населяющие их человечки — моникины13 — различаются, в сущности, только длиною своих хвостов. Куцые обитатели Низкопрыгии гордятся своею бесхвостостью — мнимым залогом всеобщего равенства; граждане Высокопрыгии, напротив, кичатся своими длинными хвостами (намек на аристократические привилегии и титулы, сохраняющиеся в Англии). Впрочем, появляясь за границей, государственные мужи Низкопрыгии охотно прицепляют себе длиннейшие хвосты — именно так поступает посол Низкопрыгии, которому Купер дает выразительное имя Иуда Друг Народа. Политическая мудрость в Низкопрыгии определяется искусством головокружительных прыжков; в нем соревнуются с равным успехом представители обеих соперничающих партий. Конституция Низкопрыгии — предмет велеречивых восхвалений — представляет собой, по ядовитому определению Купера, не более как Великую Национальную Аллегорию. А общественная и экономическая жизнь этой страны характеризуется периодически наступающими Нравственными Затмениями: в период наибольшего процветания Низкопрыгии светило Морального Принципа, со всеми его спутниками — Истиной, Честностью, Бескорыстием и Патриотизмом, заслоняется Великим Денежным Интересом и скрывается в его тени. Конец затмения возвещается приближением фазы Несчастья и завершается вступлением в фазу Бедствий. Только тут нравственные истины проясняются снова…

Неутешительный прогноз будущего капиталистической Америки высказан Купером в аллегорическом романе-утопии Кратер (1848). Поселенцы, обосновавшиеся на необитаемом острове среди океанских просторов, создают процветающую колонию. Но хищнические страсти и раздоры постепенно подрывают ее благополучие. В конце романа колония погибает, разрушенная землетрясением. Автор подсказывал читателям аналогию между этой мрачной робинзонадой и историей США.

В последние годы жизни Фенимор Купер, не будучи аболиционистом, с тревогой следил за углубляющимися противоречиями между рабовладельческим Югом и промышленным Севером. Попытки их компромиссного умиротворения оценивались им как поразительное шарлатанство14. За год до смерти он предсказывал неизбежность гражданской войны. Каждая неделя выбивает еще одно звено из цепи Союза15, — писал он другу своей юности, коммодору Шубрику.

Не раз он с горечью упоминает в своих письмах о том, что его обвиняют в антиамериканизме. С самого своего возвращения на родину он оказался под обстрелом беспринципной и демагогической прессы. Гротескно-сатирическое изображение нравов американских газетчиков в памятных главах диккенсовских Приключений Мартина Чезлвита бледнеет по сравнению со сводом подлинных газетных нападок на Купера. Его объявляли столь же лишенным обычных человеческих чувств, как самый краснокожий из его индейцев16, сравнивали с тигром в зверинце, который рычит при приближении каждого прохожего, а то и просто с бешеной собакой… На собрании обывателей его родного Куперстауна было решено изъять его сочинения из местной библиотеки. Однако Купер не сдавался. Из года в год он методично привлекал к суду за клевету своих диффаматоров и, к их негодованию, выиграл несколько из этих исков. Но малые победы не могли, конечно, утолить горького сознания своей отчужденности от собственной страны. Одиночество Купера в последние годы жизни усугублялось тем, что, осуждая власть долларов, он ополчался и против социалистических идей, проникавших в эту пору в общественную жизнь США по преимуществу в форме социально-утопических экспериментов, и против массовых демократических движений (в частности, борьбы за отмену земельной ренты). Отсюда неровность многих поздних романов Купера, — его дилогии Домой (1838) и Дома (1838), трилогии, известной под названием Хроника Литтлпейджей (или Трилогия в защиту земельной ренты), предсмертного его романа Веяния времени и других; острые сатирические наблюдения, мудрые обобщения сочетаются здесь с консервативными предубеждениями и социальной близорукостью. Самым цельным и значительным в художественном наследии Купера остались его эпопея о Кожаном Чулке, Шпион, Лоцман.

  1. Cooper. Letters and Journals, v. IV, p. 212.
  2. Cooper. Letters and Journals, v. I, p. 5.
  3. Tам же, р. 24.
  4. Cooper. Letters and Journals, v. I, p. 209.
  5. Cooper. Letters and Journals, v. II, p. 156 (письмо Уильяму Бьюеллу Спрагу от 15 ноября 1831 г.).
  6. В это время укрепились и связи Купера с представителями русской культуры. Он знакомится с русскими дипломатами Д. И. Долгоруким и И. С. Гагариным, с З. А. Волконской, Голицыными и др. и замышляет даже неосуществившуюся поездку в Россию. Своим первым представлением в европейское общество, — вспоминал он в письме Д. И. Долгорукому 12 июля 1845 года, — я обязан вниманию русских… Встречаясь с русскими, я всякий раз находил в них друзей. — Цитируется по книге: «Неизданные письма иностранных писателей XVIII—XIX веков из ленинградских рукописных собраний». Под ред. академика М. П. Алексеева. М.-Л., Изд.-во АН СССР, 1960, с. 274.
  7. В. Г. Белинский. Полное собрание сочинений, т. III. с. 159—160.
  8. Fenimore Cooper. The Bravo. P., Bandry, 1836, p. 1.
  9. Cooper. Letters and Journals, v. II, p. 237 (16 марта 1832 г.).
  10. Там же, р. 268 (июль 1832 г.).
  11. Там же, v. III, р. 317.
  12. Там же, v. II, р. 258 (письмо Кольберну и Бентли от И (?) июня 1832 г.).
  13. Это, придуманное Купером, сатирическое наименование строится на ассоциации и со словом money (деньги), и со словом moncky (мартышка), и со словом mannikin (человечек).
  14. Cooper. Letters and Journals, v. VI, p. 169 (письмо коммодору Шубрику от 13 апреля 1850 г.).
  15. Там же, р. 208 (22 июля 1850 г.).
  16. Там же, v. IV, р. 144.

Добавить комментарий