Фер-де-Ланс. Глава 3

К тому времени, как я поставил машину в гараж и прошел пешком два квартала обратно к Тридцать пятой улице, наш дом был уже погружен в темноту, а когда я поднялся, то увидел полоску света под дверью спальни Вулфа. Я часто задавался вопросом, как он снимает с себя одежду, зная, что Фриц никогда не помогает ему. Фриц в то время спал на самом верху, напротив оранжереи. Моя комната располагалась на третьем этаже, на том, где и комната Вулфа. Мне принадлежала довольно просторная спальня, с отдельной ванной и двумя окнами. Я прожил там семь лет, и, конечно, это был домашний очаг, казалось, что он останется таким еще семь лет или даже двадцать семь, поскольку единственная девушка, к которой я действительно питал слабость, нашла для себя другой вариант и он ей больше понравился. Так и случилось, что я повстречался с Ниро Вулфом… Но эту историю я не стану рассказывать, по крайне мере сейчас. В ней есть один или два пункта, которые еще требуют дальнейшего уточнения. Но эта комната определенно стала домашним очагом. Кровать, большая и добротная, письменный стол, достаточно просторный для работы, и три кресла, все красивые и удобные, а весь пол устилал настоящий ковер, а не эти проклятые маленькие коврики, на которых скользишь, как кусок масла на горячем пироге. Картины на стенах были моими собственными, и я думаю, что они были недурно подобраны: одна изображала Маунт-Вернон, родину Джорджа Вашингтона, и была написана пастелью, на другой акварели пестрели леса с травой и цветами, а кроме них, висела в рамке большая фотография моих матери и отца, которые умерли, когда я был еще ребенком. Была и еще одна написанная маслом картина — «Сентябрьское утро»: фигура молодой женщины, явно без одежды, скрытая струящимися длинными волосами, но та висела в ванной. В комнате моей не было ничего необычного, это была просто хорошая комната, если не считать большого гонга на стене под кроватью, но его не было видно. Он был так устроен, что, когда Вулф поворачивал выключатель в своей комнате — а это он делал каждую ночь, — гонг начинал звенеть, если кто-нибудь подходил снаружи ближе чем на пять футов к его двери или если кто-то прикасался к одному из окон. К гонгу подсоединялись также все подходы к оранжерее. Вулф однажды сказал мне, хотя это и не имело большого значения, что на самом деле в нем нет ни грана трусости, он только почувствовал бы величайшее отвращение, если бы кто-нибудь притронулся к нему или вынудил без предупреждения срочно поехать куда-нибудь, и, когда я думал о том весе, который он вынужден был таскать на себе, я был готов поверить ему. Но по некоторым причинам трусость никогда не ассоциировалась у меня с Вулфом, хотя сначала я подумывал, и не без оснований, что, если человек побаивается меня, он может есть за другим столом.

Я захватил с собой одну из газет из кабинета и, после того как разделся и облачился в пижаму и домашние туфли, с комфортом развалился в кресле с сигаретой и пепельницей под рукой и три раза прочитал статью о ректоре университета. У нее был такой заголовок:

«ПИТЕР ОЛИВЕР БАРСТОУ СКОНЧАЛСЯ ОТ УДАРА

Ректор Холлэндского университета

Жертва гольфа

Друзья встали рядом с ним, чтобы принять его последний вздох».

Это был большой материал, занимавший целую колонку на первой полосе и полторы колонки на развороте, а в другой статье был помещен длинный некролог с комментариями многих известных людей. Статья содержала не многое, в ней, по существу, ничего не было сказано, кроме того, что умер еще один человек. Я читаю эту газету каждый день, данный номер вышел всего два дня тому назад, но я не мог припомнить эту статью. В ней говорилось, что ректор Холлэндского университета Барстоу, пятидесяти восьми лет, во второй половине дня в воскресенье играл в гольф на площадке клуба «Грин Мидоу» близ Плезентвилла, в тридцати милях к северу от Нью-Йорка. В игре принимали участие четыре человека включая его сына, Лоуренса, и двух друзей по имени Е.-Д. Кимболл и Мануэль Кимболл. Направляясь по четвертой дорожке, Барстоу внезапно наклонился вперед и упал лицом на землю, несколько секунд подергивался, а потом замер. К нему подскочил мальчишка-подавальщик и схватил его за руку, но, когда другие игроки подошли к нему, он был уже мертв. Среди толпы, набежавшей из клубного здания и с игровой площадки, оказался доктор, давний друг Барстоу. Он и сын умершего отвезли тело на машине самого Барстоу к нему домой, в шести милях от клуба. Доктор поставил диагноз: коронарный тромбоз.

Остальное было лишь приправой — все о карьере и достижениях Барстоу, его портрет и тому подобное: как его жена упала в обморок, когда в дом внесли тело, а сын и дочь держались хорошо. Прочитав статью в третий раз, я зевнул и отбросил эту жвачку. Единственная связь, которую я мог усмотреть между смертью Барстоу и Карло Маффеи, сводилась к тому факту, что Вулф спросил Анну Фиоре, не видела ли она клюшку для игры в гольф, поэтому я скомкал газету и поднялся, громко сказав: «Мистер Гудвин, полагаю, что это дело еще не готово для закрытия». Затем выпил глоток воды и отправился спать.

Было около десяти утра, когда я спустился вниз, ибо я нуждался в восьмичасовом сне, когда мог это себе позволить, а Вулф, конечно, не спустится вниз до одиннадцати. Он всегда подымался в восемь, вне зависимости от того, когда ложился, завтракал в своей комнате, просматривал пару газет и проводил два часа, с девяти до одиннадцати, в оранжерее. Иногда я мог слышать, как старина Хорстман, который ухаживал за орхидеями, кричал на него, а я в это время одевался или принимал ванну. Казалось, что Вулф оказывал на Хорстмана то же воздействие, что рефери на Джона Дж. Мак-Гроу. Не то чтобы старик действительно не любил патрона, уверен, что дело не в этом. Уверен, что его не беспокоила оплата его труда: достигнув какого-то предела, он мог бы плюнуть на орхидеи и уйти. Ведь Хорстман думал об этих растениях не больше, чем думаю я о своем правом глазе. Спал он в маленькой каморке, выгороженной в углу, и я не удивился бы, если бы как-нибудь ночью он сбежал вместе с орхидеями.

Покончив на кухне с жарким из почек, с вафлями и парой стаканов молока — я категорически запретил Фрицу накрывать мне стол для завтрака, если завтракаю в одиночестве, — я минут на десять отправился подышать свежим воздухом. А затем, смахнув немного пыль в кабинете, открыл сейф и, наполнив чернилами авторучки Вулфа, уселся за свой письменный стол с деловыми записями. Как повелось, почту патрона я оставил нераспечатанной на его письменном столе, для меня же там ничего не было. Выписав два или три чека, я подвел баланс в своем журнале расходов. Дел было не много, время спокойное, и я стал просматривать отчеты Хорстмана о работе с орхидеями, чтобы убедиться, что они доведены до последнего дня. Во время этого занятия я и услышал звонок на кухне, а спустя минуту к двери подошел Фриц и сказал, что какой-то человек по имени О’Грейди хочет повидать мистера Вулфа. Я взял визитную карточку и, посмотрев на нее, убедился, что это имя мне незнакомо. Я знавал многих типов из уголовной полиции, но никогда не видал этого О’Грейди. Фрицу я велел впустить его.

О’Грейди был молод, атлетически сложен, насколько можно было судить по его внешнему виду и походке. У него был тяжелый взгляд, подозрительный и недоверчивый, и он уставился на меня так, будто у меня в кармане бомба.

Он спросил:

— Мистер Ниро Вулф?

Я подвинул ему кресло:

— Садитесь, — и, посмотрев на запястье, объяснил: — Мистер Вулф спустится через девятнадцать минут.

Он нахмурился:

— У меня важное дело. Не могли бы вы позвать его? Я передал свою визитную карточку. Я из уголовки.

— Ну конечно, я знаю, все в порядке. Просто садитесь. Если я позову его, он бросит в меня чем-нибудь.

Он сел в кресло, а я вернулся к записям об орхидеях. Раз или два во время ожидания я подумал, что мог бы порасспросить его забавы ради, но одного его взгляда было достаточно, он был слишком молод и недоверчив, чтобы беспокоить его. Минут пятнадцать он сидел будто в церкви, не говоря ни слова.

Когда Вулф вошел в кабинет, гость поднялся из кресла. Хозяин же, перемещаясь от двери к своему столу, пожелал мне доброго утра. Попросил открыть другое окно и бросил взгляд на посетителя. Усевшись за стол, он посмотрел на визитную карточку, которую я туда положил, затем просмотрел почтовые поступления, пролистывая уголки конвертов своими быстрыми пальцами, как это делают в банке при проверке депозитов. Затем он отложил в сторону почту и повернулся к этому типу:

— Мистер О’Грейди?

О’Грейди выступил вперед:

— Мистер Ниро Вулф?

Вулф кивнул.

— Что ж, мистер Вулф, я хочу забрать бумаги и остальные предметы, которые вы вчера изъяли из комнаты Карло Маффеи.

— Не может быть! — Вулф поднял голову, чтобы лучше его рассмотреть. — В самом деле? Это интересно, мистер О’Грейди. Садитесь. Пододвинь ему кресло, Арчи.

— Нет, спасибо. У меня уйма работы. Я просто возьму эти бумаги и… вещи.

— Какие же вещи?

— Вещи, которые вы изъяли.

— Назовите же их.

Посетитель выставил вперед подбородок.

— Не пытайтесь шутить. Давайте же, я спешу.

Патрон погрозил ему пальцем:

— Полегче, мистер О’Грейди.

Голос Вулфа был четким и низким, говорил он тоном, который нечасто использовал. В отношении меня он применил его только раз, когда впервые я увидел его, и я не забыл, как это звучало. Он заставил меня почувствовать, что, если бы захотел, мог бы оторвать мне голову даже не подымая руки. А теперь он продолжал этим тоном:

— Итак, полегче. Садитесь. Я действительно это имею в виду, садитесь же.

Я придвинул кресло прямо под этого типа, и он медленно опустился на сиденье.

— Вы сейчас получите бесплатный, но ценный урок, — объявил Вулф. — Вы молоды и можете воспользоваться этим. С тех пор как я вошел в эту комнату, вы ничего не делали, кроме ошибок. Вы лишены всякой любезности, что даже оскорбительно. Вы сделали заявление, противоречащее фактам, что просто глупо. Вы спутали предположение с утверждением, что недопустимо. Хотите ли вы, чтобы я объяснил вам, что вам следовало делать? Мои мотивы абсолютно дружественны.

О’Грейди заморгал:

— Я не ставлю под сомнение ваши мотивы…

— Хорошо. С вашей стороны неразумно предполагать, будто я появлялся в комнате Карло Маффеи. Не будучи знакомы с моими привычками, вы не могли знать, что я не предпринял бы этого даже за самое большое вознаграждение. Даже за уникальный экземпляр каттлеи довиана ауреа. И уж конечно, не ради каких-то бумаг и, как вы говорите, вещей. Арчи Гудвин, — палец был направлен на меня, — занимается такими делами, и поэтому поехал он. А вы должны были бы сделать вот что. Во-первых, ответить мне, когда я пожелал вам доброго утра. Во-вторых, придать вашей просьбе любезный, полный и точный в отношении фактов вид. В-третьих, хотя это имеет и меньшее значение, вы могли бы, сообразуясь с профессиональной этикой, кратко информировать меня, что тело убитого Карло Маффеи было найдено и опознано и что эти бумаги требуются для попытки раскрыть его убийцу. Не согласитесь ли вы со мной, что так было бы лучше, мистер О’Грейди?

Посетитель уставился на него.

— Какого же дьявола… — начал он, запнулся и потом продолжил: — Итак, это уже появилось в газетах. Сам я не видел, и его имени там не могло быть, поскольку я узнал его лишь два часа тому назад. Вы хорошо проинформированы, мистер Вулф.

— Благодарю. Я не читал газет. Но поскольку сообщение Марии Маффеи об исчезновении ее брата не вызвало со стороны полиции ничего, кроме общих предположений, мне показалось вероятным, что только убийство могло побудить ее к такому неистовству после обнаружения того, что Арчи посетил его жилище и взял бумаги. Вот так. Не соблаговолите ли вы сообщить мне, где же было найдено тело?

О’Грейди поднялся:

— Вы сможете прочитать это сегодня вечером. Вы неподражаемы, мистер Вулф. А теперь те бумаги.

— Разумеется. — Вулф оставался неподвижным. — Но я хотел бы предложить кое-что для вашего рассмотрения. Все, что я прошу от вас, — это три минуты вашего времени и сведений, которые будут общедоступны через несколько часов. Тогда… кто знает?.. сегодня, завтра или на будущий год может случиться так, что небольшой любопытный факт, переданный вам, будет для вас означать повышение по службе, славу и увеличение жалованья. И я также повторяю, что вы делаете ошибку, игнорируя требования профессиональной этики. Не было ли тело случайно найдено в Вестчестерском округе?

— Что за черт! — воскликнул О’Грейди. — Если бы я уже не повидал вас и если бы не выяснил, что вам понадобится товарный вагон, чтобы добраться туда, я подумал бы, что вы сами убийца. Ну хорошо. Да, в Вестчестере. В чаще, в сотне футов от разбитой дороги, в трех милях от Скарсдейла. Оно было найдено вчера в восемь утра двумя мальчишками, разыскивавшими птичьи гнезда.

— Вероятно, застрелен?

— Зарезан. Доктор говорит, что нож должен был некоторое время находиться в ране, в течение часа или более, но его там не было, и он не найден. Карманы пустые. Этикетка на одежде указывает на магазин на Гранд-стрит, она вместе с меткой его прачечной передана мне в семь часов утра сегодня. К девяти я уже установил его имя, а с тех пор я обыскивал его комнату и виделся с домовладелицей и горничной.

— Отлично, — одобрил Вулф. — Действительно превосходно.

Наш гость насупился.

— Но эта девушка, — сообщил он, — либо она что-то знает, либо так плохо соображает, что не может вспомнить даже, что ела на завтрак Она ведь была здесь у вас. Что же вы могли подумать, если она не смогла вспомнить ровным счетом ничего о том телефонном разговоре, каждое слово которого, по словам домовладелицы, она слышала?

Я бросил быстрый взгляд на Вулфа, но тот даже глазом не моргнул. Он только сказал:

— Мисс Анна Фиоре не обладает достаточными способностями, мистер О’Грейди. Значит, вы обнаружили, что ее подводит память?

— Подводит? Она даже забыла имя Маффеи.

— Да. Жаль. — Вулф оттолкнул назад свое кресло, упершись руками в стол, и я увидел, что он собирается встать. — А теперь по поводу тех бумаг. К остальным предметам относится пустая банка из-под табака и четыре фотографии. Я должен буду просить вас об одолжении. Не позволите ли вы, чтобы мистер Гудвин вывел вас из комнаты? Это личная причуда, у меня сильное предрасположение против раскрытия сейфа в присутствии какого-либо другого лица. Не хочу вас, конечно, обидеть. То же самое могло случиться, даже, вероятно, в более резкой форме, если бы вы были моим банкиром.

Я так долго работал вместе с Вулфом, что обычно мог все предвидеть, но на этот раз едва не попался. Я уже открыл было рот, чтобы сказать, что материалы в ящике его стола, куда я при нем положил их накануне вечером, но меня остановил его взгляд. Посетитель заколебался, но Вулф успокоил его:

— Давайте же, мистер О’Грейди. Или, вернее, ступайте. Нет никакого смысла подозревать, что я пытаюсь улучить момент и утаить что-либо, поскольку если бы я захотел, то вы никак не смогли бы мне помешать. Подозрения такого рода между профессионалами тщетны.

Я вывел гостя в прихожую, закрыв за собой дверь. Предполагая, что Вулф будет возиться с сейфовой дверцей и мы можем услышать соответствующий шум, но на случай, если он все же не станет заниматься этим, я начал с О’Грейди подобие беседы, чтобы занять его слух. Довольно скоро нас позвали обратно. Вулф уже стоял у ближайшей к нам стороны стола с банкой из-под табака и конвертом, куда я положил бумаги и фотографии. Он передал их посетителю.

— Желаю удачи, мистер О’Грейди. Хочу вас заверить, и вы можете по достоинству оценить мое обещание: если когда-нибудь нам удастся раскрыть нечто такое, что, по нашему мнению, могло бы вам помочь, мы немедленно свяжемся с вами.

— Весьма обязан. Может быть, вы и собираетесь это сделать.

— Да, собираюсь. Именно так, как и говорю.

Посетитель ушел. Услышав, как хлопнула парадная дверь, я вышел в прихожую и сквозь окно увидел, как он удаляется. Тогда я вернулся в кабинет, подошел к столу Вулфа, за который он опять уселся, и, усмехнувшись, сказал:

— Вы дьявольский хитрец.

Складки его щек слегка раздвинулись подобием улыбки, вернее, он думал, что улыбается. А я спросил:

— Что же вы утаили?

Он вынул из жилетного кармана клочок бумаги дюйма два длиной и с полдюйма шириной и вручил мне. Это была одна из вырезок, находившихся в верхнем ящике комода Маффеи, и было трудно поверить, что патрон мог знать о ее существовании, поскольку накануне он едва взглянул на этот материал. Но он позаботился выставить О’Грейди из комнаты, чтобы оставить себе вырезку.

«СПЕЦИАЛИСТ ПО МЕТАЛЛУ, разбирающийся как в конструкциях, так и в технике исполнения и намеревающийся вернуться в Европу на постоянное жительство, может получить выгодные комиссионные. Таймс Эл 467, Центр».

Я дважды прочитал это объявление, но узрел в нем не больше того, что и накануне в комнате Маффеи.

— Что ж, — пожал я плечами, — если вы пытаетесь найти доказательства, что он собирался отплыть на пароходе, то я отправлюсь на Салливан-стрит и отклею багажные этикетки со шкафчика Анны. К тому же, даже допуская, что это объявление может что-то значить, не могли же вы видеть эту вырезку раньше? Не говорите мне, что вы можете читать текст даже не глядя на него.

Могу поклясться, что вы не… — Но конечно же, он прочитал! И я улыбнулся ему: — Вы просмотрели бумаги, пока вчера ночью я отвозил Анну домой.

Ни слова не говоря он отправился к своему месту вокруг стола и сел в кресло, после чего язвительно пробормотал:

— Браво, Арчи.

— Хорошо, — сказал я, усаживаясь напротив. — Можно ли задавать вопросы? Есть три вещи, которые я хотел бы знать. Или мне следует встать и заняться текущими делами?

Разумеется, я был слегка уязвлен: так получалось всегда, когда я сознавал, что у меня на глазах он распутал интересный и сложный узел, а я даже об этом не догадывался.

— Никаких текущих дел, — сказал Ниро Вулф. — Вам предстоит сесть в машину и ехать с разумной скоростью в Уайт-Плейнс. Но если вопросы короткие…

— Они вполне короткие, но, если мне нужно работать, вопросы могут и подождать. Поскольку речь зашла об Уайт-Плейнсе, я полагаю, мне надлежит взглянуть на дырку в Карло Маффеи и поискать дополнительные улики, которые мне могут показаться малозначительными.

— Нет. К черту это, Арчи, перестань рассуждать вслух в моем присутствии. Иначе в конце концов ты можешь сравняться, например… с мистером О’Грейди. Давай насколько возможно отложим такой вариант.

— О’Грейди сегодня утром проделал хорошую работу. За два часа он пробрался от этикетки на пальто и отметки прачечной к телефонному звонку.

Вулф покачал головой:

— В умственном отношении он дубина. Где же твои вопросы?

— Они могут подождать. Но что же там, в Уайт-Плейнсе, если это не Маффеи?

Патрон выдал мне свой суррогат улыбки, необычно для него продолжительный. Наконец он изрек:

— Это шанс сделать деньги. Говорит ли тебе что-нибудь имя Флетчер М. Андерсон без обращения к твоим досье?

— Надеюсь, что да, — фыркнул я. — И не буду вас благодарить за аплодисменты. Папка девятнадцать — двадцать восемь. Помощник окружного прокурора в деле Голдсмита. Год спустя переместился в провинцию, а теперь окружной прокурор Вестчестерского округа. Он признался, что ваш должник, только при закрытых дверях, да и то шепотом, на ушко. Обожает деньги.

Вулф кивнул:

— Правильно. Аплодисменты тебе все-таки полагаются, а я обойдусь и без благодарности. В Уайт-Плейнсе ты повидаешься с мистером Андерсоном и передашь ему сообщение провоцирующего, а возможно, и прибыльного характера. По крайней мере, это предполагается. Я ожидаю информации от посетителя, который может появиться в любой момент. — Вулф потянулся через весь свой необъятный живот к карману жилета за часами из платины. — Я вижу, торговец спортивными товарами не так пунктуален, как мог бы надеяться даже скептик. Я позвонил в девять, доставка была обещана ровно в одиннадцать, сейчас одиннадцать сорок. Сейчас лучше всего избежать всяких возможных задержек. Надо бы мне послать тебя… Ага!

Раздался звонок. Фриц вышел в прихожую, и мы услышали, как открылась дверь и произошел обмен вопросами и ответами между Фрицем и вошедшим. Потом донеслись тяжелые шаги, заглушавшие шаги Фрица, и на пороге появился молодой человек, настоящий футболист, несущий на плечах огромную связку длиной фута в три, столь же солидную в обхвате, как и сам Вулф. Задыхаясь, вошедший объявил:

— От Корлисса Холмса.

После кивка Вулфа я бросился на помощь. Мы опустили связку на пол, молодой человек, нагнувшись, начал развязывать веревки и так долго копался, что я потерял терпение и потянулся за ножом. Но от кресла Вулфа донеслось его бормотание:

— Нет, Арчи, узлы заслуживают труда, — и я положил свой нож обратно в карман.

В конце концов парень ослабил веревку, я помог развернуть бумагу и мешковину, встал и обозрел доставленное. Я переводил взгляд с Вулфа на груду клюшек для гольфа и обратно. Клюшек, наверное, было не меньше сотни, достаточно, чтобы убить миллион змей, поскольку мне никогда не казалось, что они пригодны на что-нибудь другое.

— Упражнения пойдут вам на пользу, — заметил я Вулфу.

Все еще сидя в кресле, Вулф велел нам разложить клюшки на столе, и мы с молодым человеком схватили по охапке. Я раскладывал их рядами, там оказались и длинные, и короткие, тяжелые и легкие, железные, деревянные, стальные, хромированные — какие только можно вообразить. Вулф рассматривал их по одной по мере появления на столе и после того, как была разложена примерно дюжина, сказал:

— Эти, с железными наконечниками, не нужны. Уберите их. Оставьте только те, у которых деревянные наконечники, — и, обращаясь к молодому человеку, добавил: — Вы не называете это наконечниками?

Тот ответил с удивлением и ноткой превосходства:

— Это головка.

— Примите мои извинения… Как вас зовут?

— Как меня зовут? Таунсенд.

— Так примите же мои извинения, Таунсенд. Однажды я увидел клюшки для игры в гольф в витрине магазина, когда с моей машиной случилась авария, но тогда наконечники не были поименованы. А вот эти, что же, все они являются вариантами одного вида?

— Хм… Они все различны.

— Действительно, действительно. С лицевой стороны из цельного дерева, с вкладками из кости, слоновой кости. Если это головка, то здесь, я полагаю, ее лицевая сторона?

— Ну да, это лицевая сторона.

— Разумеется. А каков же смысл этих вставок? Ведь все в жизни имеет свой смысл, кроме разведения орхидей.

— Смысл?

— Совершенно верно… Смысл.

— Что ж… — Молодой человек заколебался. — Конечно, они для усиления воздействия. Я имею в виду удар по мячу: именно вкладка приходится на мяч, усиливая тем самым воздействие на него.

— Понимаю, не продолжайте. Это вполне подходит. А рукоятки, некоторые деревянные, действительно удобные и по руке, и стальные… полагаю, что стальные рукоятки внутри пустые?

— Трубки из полой стали, да, сэр. Это дело вкуса. Вот это — драйвер. А это — брэсси. Видите латунь на конце? Отсюда и название — брэсси.

— Без сомнения, логично, — пробормотал Вулф. — Вот, я думаю, и все, урок окончен. Знаете ли, мистер Таунсенд, хорошо, что условия рождения и воспитания обеспечивают всех нас возможностями для снобизма. Моя неосведомленность особой терминологией вызвала у вас прилив снобизма, а ваша невинность в отношении элементарных умственных процессов вызвала его у меня. Что же касается цели вашего визита, то вы ничего не сможете продать мне — эти вещи всегда останутся для меня совершенно бесполезными. Вы можете упаковать свою связку и взять с собой, но давайте предположим, что мне следовало бы купить три клюшки и что прибыль от каждой была бы в один доллар. Итак, три доллара? Будет ли достаточно, если я вам вручу эту сумму?

У молодого человека было если не свое собственное достоинство, то достоинство Корлисса Холмса.

— Но ведь не было обязательства покупать, сэр.

— Нет, но я не закончил. Я должен просить вас об одолжении. Не возьмете ли вы одну из этих клюшек — вот эту — и не станете ли там, за креслом, и не повращаете ли вы ее, как это нужно для игры?

— Повращать?

— Да, для удара, или как вы там это называете. Представьте себе, что вы посылаете мяч.

При всем своем снобизме молодому человеку было уже трудно скрывать свое презрение. Он взял драйвер из рук Вулфа, попятился от стола, отодвинул кресло, бросил взгляд кругом, назад и вверх, а затем резким взмахом закинул драйвер за плечо и послал его вниз.

Вулф содрогнулся.

— Неуправляемая ярость, — констатировал он. — Ну-ка еще раз, помедленнее.

Молодой человек повиновался.

— Если возможно, мистер Таунсенд, еще медленнее.

На этот раз парень продемонстрировал действительно медленное движение, карикатурно, смехотворно медленное, но Вулф наблюдал за ним пристально и задумчиво. Затем он сказал:

— Отлично, тысяча благодарностей, мистер Таунсенд. Арчи, поскольку у нас нет счета Корлисса Холмса, не вручишь ли ты мистеру Таунсенду три доллара? Только теперь несколько побыстрей, если не возражаешь. Поездка, о которой я упоминал, неизбежна и даже настоятельно необходима.

После недавних спокойных недель сердце мое екнуло, когда я услышал, что Вулф попросил быстроты действий. Мы с молодым человеком быстро упаковались, я вывел его через парадную дверь и вернулся обратно в кабинет. Вулф сидел сложив губы как бы для свиста, но никаких звуков не слышалось с расстояния пяти футов. Было видно, как выходил воздух из его колыхавшейся груди. Я попытался уловить хоть что-то, если он действительно думал, что издавал звуки, но безрезультатно. Он прекратил свое занятие и сказал:

— Это займет всего лишь минуту, Арчи. Садись. Тебе не понадобится твой блокнот.

Добавить комментарий