Джо Алекс находит убийцу

Первое, что четко и ясно вспомнил Алекс, когда вышел из машины и начал подниматься по широким Ступеням на фронтонную террасу, был день, когда он с забинтованной головой и рукой на перевязи вылез из зеленой машины «RАF» и вместе с Драммондом и Паркером стоял поздним вечером перед этим домом. Только по узеньким полоскам света, проникающим через щели в плотных шторах, можно тогда было определить, что в доме есть обитатели. Было это пятнадцать лет назад… точнее шестнадцать. Шел тогда дождь, резкий и косой, гонимый налетающим с моря сильным ветром. Не только этот дом, но и вся Англия была погружена в то время в темноту. Над островом безумствовал блицкриг, и каждую ночь эскадрильи с черными крестами двигались с континента, неся на Англию свой смертоносный груз.

А сейчас светило солнце, и война закончилась так давно, что казалась лишь воспоминанием давно увиденного фильма, совершенно неправдоподобной, сама и ее мертвые. Дом не изменился с того дня. Зато изменился Ян Драммонд. Он не был больше стройным, молоденьким офицером и стал штатским в полном смысле этого слова: высокий, румяный, светловолосый и немного располневший стоял он в своем белом халате и прижимал к себе стройную темноволосую женщину, которая что-то быстро рассказывала ему, не обращая внимания на посторонних. Добродушный, милый англичанин, примерно сорока лет, довольный жизнью, уверенный в себе, добросовестный, идущий без колебаний раз и навсегда выбранной в жизни дорогой. Только очень высокий лоб и немного рассеянные, смотрящие вниз мудрые глаза могли подтвердить предположение, что это — человек в буквальном смысле незаурядный, ас в своей специальности.

Алекс поднялся на верхнюю ступеньку и остановился перед собравшимися. Драммонд деликатно освободился из объятий Сары и протянул ему руку.

— Ты не меняешься! — сказал Ян. — Я уже скоро буду толстым, морщинистым стариком, а ты, Джо, и дальше будешь выглядеть, как бравый лейтенант. Хорошо, что ты уже здесь! — он осмотрелся и крикнул. — Прошу прощения, Люси! Познакомьтесь! Это и есть Джо Алекс собственной персоной, рассказами о котором я надоедал вам столько раз, сколько мне позволяли болтать о войне! А это — Люси Сперроу, жена моего друга и товарища по работе… Ну и, разумеется, превосходный хирург. Сара наверняка тебе рассказывала о ней в дороге.

— Конечно! Сплетничала о вас обо всех, и о тебе в том числе. Ведь мы вместе составляем довольно интересную группу. А может, это только нам так кажется?

Джо пожал загорелую женскую руку с сильными пальцами и только после этого посмотрел на лицо Люси.

Сара не ошиблась. Он увидел перед собой высокую, с гордой осанкой молодую женщину с волосами настолько светлыми, что они казались почти белыми. Большие серые глаза были умными и спокойными, но в то же время неуступчивыми и полными чего-то, что Джо готов был назвать некричащим высокомерием. Эти глаза будто знали, что Люсия Сперроу всю свою жизнь делает только то, что считает достойным и правильным и, казалось, не считались с тем, что хозяйка должна закрывать их веками или отводить в сторону. Овальное лицо Люси с несколько выступающими скулами было чарующе прекрасным и светилось тем внутренним светом, который можно найти у задумчивых женщин Вермера Делфтского.

— Мне очень приятно с вами познакомиться, — сказала Люсия звонким, мелодичным голосом и улыбнулась. Алекс увидел при этом два ряда таких неправдоподобно красивых зубов, что с трудом оторвал от них взгляд, так как не хотел сразу показаться назойливым.

— По рассказам Яна, вы представлялись мне кем-то средним между Святым Георгием и Дон Кихотом нашей авиации, — в ее глазах вспыхнул серый веселый огонек. — Вы это подтверждаете?

— Ну, конечно! — Алекс склонил голову. — Чем лучше о нас говорят, тем лучше, — только сейчас он мог окинуть взглядом ее всю. Люсия была одета в простое полотняное белое платье, загорелые ноги без чулок были обуты в сандалии, застегнутые большой деревянной пряжкой, покрашенной в голубой цвет. Никакого цветка, никакого платочка, только маленький рубиновый кулон на тонкой цепочке, виднеющийся в вырезе платья и сверкающий на слегка загорелой, гладкой шее. Когда Люсия повернулась, рубин блеснул темно-красным лучом и погас.

— Ну, не говорила ли я?! — сказала Сара, которая стояла рядом с ними, взяв Драммонда под руку как-то совершенно по-особому.

— Сара, умоляю тебя… — легкий румянец появился на лице Люси Сперроу. — Умоляю тебя, дорогая…

— И подумать только, — рассмеялся Ян, — что взрослые люди разрешают этой девочке вырезать себе кусочки единственного инструмента, который Бог им дал для мышления! Ну, если мы не можем с этим справиться, то пойдем, по крайней мере, наверх. Покажу тебе твою комнату. Вещи оставь в машине. Сейчас их возьмет Кейт, — он указал на молодую, щекастую горничную, одетую в черное платье и белый чепчик, которая появилась в дверях и с радостной улыбкой сделала Саре реверанс.

— Большое спасибо! — Алекс возвратился к машине и поставил на землю сначала чемодан Сары, а потом весь свой багаж. — Прошу, мисс Кейт, взять только папку и печатную машинку, а с чемоданами я и сам справлюсь.

Но Ян схватил уже большой чемодан и папку, следовательно, Джо взял машинку и второй чемодан. Они двинулись по ступеням к входным дверям. Прежде чем войти в холл, Алекс обернулся.

— Кому принадлежит печатная машинка? — спросила Люси, которая стояла на террасе и разговаривала с Сарой, поставив одну ногу на ступеньку машины. — Святому Георгию или Дон Кихоту?

— Дракону и Санчо Панса. Люси дотронулась до головы.

— Настоящая дама не разбирается в механизмах и убеждена, что их придумали мужчины, чтобы иметь достаточное количество винтиков для откручивания и закручивания в свободное воскресное послеобеденное время. Я вот не разбираюсь ни в каких машинах, даже для печатания.

— О Боже, — сказала Сара, — ввиду сказанного я поставлю свой «ягуар» в гараж и даже не буду вспоминать о нем. — Она помахала рукой и захлопнула дверцу. Люсия стала медленно спускаться по ступеням, направляясь к каменной балюстраде над обрывом.

— Пошли, — сказал Ян, — если, конечно, можешь в одну секунду оторвать взгляд от этой дамы.

— Могу.

Алекс вошел в холл. Был это огромный и светлый покой, сохранившийся, вероятно, со времен, когда усадьба Саншайн Менер была полукрепостью и еще не подвергалась всем тем перестройкам, к которым мода и меняющиеся условия жизни вынуждали очередных ее наследников. Холл был сквозным, делил дом на две части и завершался большими застекленными и искусно зарешеченными двустворчатыми дверями, через которые были видны деревья главной аллеи парка, проложенной вдоль оси дверей. Посередине одной из стен размещался огромный камин, сложенный из каменных плит и украшенный гербовым щитом Драммондов. Рядом с ним уходила вправо узкая лестница на верхний этаж. Идя за Яном. Алекс пытался припомнить, во что эта лестница упирается. Как сквозь туман, он вспомнил темные резные балки свода коридора и надпись на одной из них: «Чти Бога под этой крышей, и она никогда не обрушится тебе на голову — ANNO 1689″… Или может 1699? Они миновали поворот лестницы, и Джо посмотрел вверх.

— Восемьдесят девять, — сказал он вслух. — Итак, я не забыл.

Ян обернулся.

— Тебе достанется та же комната, в которой ты уже жил. Я подумал, что тебе будет приятно снова в нее вернуться.

— Та, что налево?

— Да.

Они вошли на этаж и задержались перед угловыми дверями. Через весь дом тянулся узкий, темный коридор, освещенный только двумя небольшими окнами с каждого края. Алекс вдохнул посильнее воздух. Этот дом имел свой запах. И этот запах возвратился к нему вместе с остальными воспоминаниями. Это был аромат мастики для пола, увядшей старой лаванды, сухого дерева и еще какая-то неуловимая примесь, которую он был готов назвать духом столетий, чем-то, что остается после многих поколений людей, проживших под одной крышей, их предметов домашнего обихода, платьев, оружия, ковров и картин, цветов, которые отцвели столетия назад, и лекарств с названиями, неизвестными современной медицине.

Ян открыл двери и пропустил его вперед, потом вошел за ним и поставил чемодан.

— Даже часы те же самые, — сказал Алекс. — И так же, как и тогда, не идут. Я завел их, помнишь, а потом часы звонили каждые пятнадцать минут. У них приятный звук, как у музыкальной шкатулки.

Алекс осмотрелся. Над кроватью висела картина, изображающая всадника на коне, перепрыгивающего ручей в погоне за лисой. Всадник был одет в красный камзол, у его ног мчались лающие легавые. Джо припомнил, как лежа в кровати и глядя на эту картину во время последней ночи перед возвращением в эскадрилью, он думал о будущем. Не верилось в то, что увидит конец войны. Шел тогда тысяча девятьсот сороковой. Время, когда даже чтившим Бога крыши падали на головы.

— Боже, как это все далеко, Ян… — сказал Джо, и они посмотрели друг на друга, улыбаясь с легким смущением, которое охватывает взрослых мужчин, когда те становятся сентиментальными в трезвом состоянии.

— Да… — Ян кивнул головой. — Но все же хорошо, что те времена прошли. Ладно, оставляю тебя одного. Где-то через час будет ленч. Познакомишься со Сперроу и молодым Девисом, моим ассистентом. Они не встречали вас, так как заняты в лаборатории. Я тоже сейчас туда пойду. Если тебе что-нибудь понадобится…

— То здесь есть звонок для прислуги! — ответил быстро Алекс и указал на спрятанную за изголовьем дубовой кровати кнопочку. — Помню.

Ян улыбнулся и молча вышел, тихо закрыв за собой дверь. Алекс еще минуту стоял, осматривая комнату. Потом неторопливо начал распаковывать чемоданы. Когда с этим было покончено, он умылся после поездки в маленькой, прилегающей к комнате, ванной, выложенной старым голубым кафелем, на котором греческие боги, облаченные в одежды голландских мужчин двухсотлетней давности, были заняты разыгрыванием сцен из «Метаморфоз». Алекс вернулся в комнату и уселся в удобном кресле За маленьким письменным столом, на который поставил маленькую печатную машинку. Но сейчас он даже не думал о работе. Джо испытывал странное чувство, как будто его перенесли в полном сознании в давно приснившийся сон и заставили еще раз переживать заново все то, что уже прошло и закончилось. Джо даже ощущал ту же самую тревогу, которая мучила его когда-то беспрерывно и о которой он не признавался даже самому себе. Тогда он боялся. Боялся момента, когда вновь вернется в эскадрилью и с наступлением ночи выйдет вместе с остальным экипажем на темный аэродром и двинется к почти невидимому ряду тяжелых машин. Одна из них снова унесет его в тот ужасный мир сверкающих, как нож, прожекторов, дальнего грохота осколков разрывных снарядов зенитной артиллерии и страха перед ночным истребителем, который приближается в темноте незаметно, как молодая летучая мышь к большой медлительной ночной бабочке… Но вскоре видения стали отдаляться. Алекс забыл даже о старом страхе и сейчас сидел, сжимая пальцы на ручках кресла, в ожидании, что часы зазвонят шесть раз. В шесть за ними заезжал автомобиль с летной базы… Безотчетно взглянул на часы, но они молчали. Алекс встал и подошел к ним. Часы были старые, черно-золотые, с помещенным под стеклянной крышкой маятником в форме солнца с лицом девушки, развевающиеся волосы которой являлись его лучами. Выше, на белом диске, размещались прямые римские голубые эмалированные цифры. С верха часов куда-то устремлялся золотистый крылатый юноша, держа возле рта гибкую длинную трубу. Внизу на диске была надпись «I Godde a Paris». Алекс открыл часы, засунул палец под маятник и нашел большой железный ключ. При заводе механизм тихо ворчал. Наконец Джо легко подтолкнул пальцем солнце. Оно закачалось, и раздалось медленное тихое тиканье. Джо посмотрел на свои часы. Без десяти двенадцать. Он переставил стрелки часов, еще раз посмотрел на комнату и вышел.

Ленч подавали на террасе со стороны парка. Сейчас возле стола стояла Сара, ставшая вдруг более высокой и гибкой, в серой юбке, белой блузке и туфлях на высоких тоненьких каблуках. Она размещала цветы в вазе, разговаривая со щекастой Кейт, которая как раз внесла поднос с напитками. Ей помогал высокий молодой человек, Филипп Девис, как догадался Алекс. У него были темные коротко подстриженные и ровно зачесанные назад волосы, маленькие усики и голубые приятные глаза. Несомненно, что Девис был весьма привлекательным, но сразу было видно, что это нисколько его не заботит. Из маленького кармана его серого фланелевого пиджака торчали четыре карандаша, а галстук, что сразу заметил Алекс, был плохо завязан толстым бесформенным узлом.

— Познакомьтесь, — сказала Сара, беря у Филиппа две белые розы. — Это — мистер Девис, сотрудник Яна, а это — мистер Алекс, который любит детей и не любит женщин, управляющих автомобилями.

Алекс пожал руку молодого человека.

— Люблю и женщин, и детей, и автомобили, — сказал Джо вполголоса, — и все они требуют заботы. Я, правда, разбираюсь только в автомобилях.

— Ну, да… — Сара протестующе замахала розой, которую держала в руке. — Вы не думайте, что Ян мне рассказывал только о ваших героических приключениях в воздухе. Мы знаем о вас немало.

— Так вы тоже участвовали в том знаменитом рейде на Пенемюнде, — сказал Филипп Девис с уважением. — Я читал об этом, а мистер Драммонд однажды рассказывал нам, как это происходило. Тогда вы вели самолет?

— Да, — Ян Драммонд стоял в дверях холла. — Вел и восемь раз заходил на цель. Мы не могли никак пробиться через заслон зениток и истребителей. Два часа летали над Балтикой. Ян, помнишь… мы увидели тогда огни Швеции. Это было совершенно как в сказке. По всей Европе не зажигался ночью ни один уличный фонарь, и вдруг с высоты мы видим освещенные города, огромные неоновые рекламы и огни машин на шоссе. То была, наверное, худшая ночь в моей жизни… — Алекс отодвинулся, чтобы дать пройти мужчине, которого раньше никогда не видел.

— Мистер Сперроу, — сказала Сара, — счастливый обладатель нашей прекрасной Люси.

Сперроу, будто не услышав последней фразы, подошел к Алексу и подал ему руку. Это была большая, тяжелая рука, заканчивающаяся короткими, широкими пальцами. Алекс произнес несколько общепринятых в подобных случаях фраз и, когда Сперроу отошел и остановился возле Драммонда, говоря что-то вполголоса, присмотрелся к нему. Гарольд Сперроу был невысоким, но атлетически сложенным и раздавшимся в плечах. Если бы не очки, его можно было бы принять за борца. Из-за очков смотрели живые светлые глаза, оттененные темными бровями. Сперроу был, очевидно, несколько старше Драммонда. Наблюдая за ним, Алекс подумал, что есть мало вещей, которые этот человек не получит, если действительно захочет. Вся фигура Гарольда выражала деловитость, уверенность в себе и волю.

Из парка пришла Люси в том самом белом платье, в котором Джо увидел ее в первый раз.

— Прошу к столу! — Сара кивнула стоящей в дверях дома горничной. — Наверняка мы все сильно проголодались. Когда светит солнце, у всех прекрасный аппетит. Правда, Люси?

— Медицине ничего об этом неизвестно. Но, наверное, это правда. Впрочем, я не хочу обижать мою профессию. Послезавтра у меня очень сложная операция.

— А разве могут быть легкие операции мозга? — спросил Драммонд, беря салат.

— Да, относительно. Но эта будет трудной, — Люси замолчала.

— Расскажи подробнее. — Сара отложила нож и сложила руки. — Сколько ни слышишь о подобных вещах, всегда чувствуешь себя беззащитной. Хотя это и очень, очень приятно: быть беззащитной, даже несколько минут.

— Сама операция, наверняка, вас не заинтересует, — Люси рассмеялась, но при этом как-то нервно дотронулась до рубинового кулона. — Операция — это несколько человек, одетых в белое и один человек, который спит и не знает, что с ним происходит. Тот, кто никогда не делал операций, борясь с болезнью другого, живого, беззащитного человека, совершенно не представляет, чего это стоит. Я когда-то вернула скальпель ассистенту и рухнула возле операционного стола. Приводили меня в чувство полчаса. Сейчас я, к счастью, так не нервничаю. Но первоначально бывали моменты, граничащие с паникой. Это хуже всего для хирурга. Операция идет полным ходом, каждая секунда на счету, а тем временем тебя вдруг охватывает ужасная мысль, что ты ошибаешься, что твоя рука задрожит, что в завершающей стадии ты сделаешь маленький промах в сантиметре или, скажем, в миллиметре, что, кстати, временами равнозначно. Больной не проснется, — Люси говорила все это спокойно.

Алекс быстро обвел взглядом всех присутствующих. Хотя собравшиеся сидели в лучах солнца, в летний полдень, при накрытом столе и среди клумб, полных распускающихся цветов, они выглядели так, будто забыли об этом. «Люди всегда внимают таким вещам сосредоточенно… — мимолетно подумал Джо, — потому что знают, что в любой момент и с ними это может случиться, и они могут оказаться на том столе. Поэтому каждый хочет знать, что думает доктор о подобных вещах». Алекс увидел, что Сперроу поглядывает на свою жену с явной гордостью. Вторым человеком, который всматривался в нее, может еще сильнее, был Филипп Девис. Казалось, он воспринимал каждую фразу Люси как откровение. Филипп явно был влюблен, не мечтая, что тоже будет любимым. Джо в этот момент стало жаль парня и, как обычно бывает в таких случаях, он неожиданно ощутил к Филиппу симпатию.

— Эта женщина, — продолжала Люси, положив на свою тарелку кусок ветчины с блюда, предложенного ей Драммондом, — она была до последнего времени полностью психически нормальной. Имеет мужа и маленького ребенка. К счастью, она не начала с ребенка, потому что ей это наверняка бы удалось. Однажды, когда муж возвратился с работы, она бросилась на него с кухонным ножом. Он смог ее обезвредить, а соседи, которые бросились в их квартиру, услышав крики, позвонили врачу. Ее привезли в клинику для умалишенных, поскольку налицо были все признаки безумия. Вечером женщина пришла в сознание. Она ничего не помнила, ничего не понимала. К ней пропустили мужа, приняв, разумеется, все меры предосторожности. Оба сильно любят друг друга и были в отчаянии. На второй день приступ повторился, когда в комнату вошел санитар. Она бросилась на него, кусаясь, лягаясь и издавая нечленораздельные звуки. Потом все снова прошло. Ее начали исследовать. Причина болезни была весьма неясной, когда пациентка поступила ко мне. По некоторым соображениям я искала именно такой случай, потому что мне казалось… — Люси замолчала и снова непроизвольно коснулась своего кулона. — Но не об этом речь. У нее давление на мозг, вызванное небольшой доброкачественной опухолью. Еще двадцать лет назад пациентку до конца жизни поместили бы в сумасшедший дом. К сожалению, опухоль поразила области, до которых очень трудно добраться… Красивая, милая женщина, имеет прелестную четырехлетнюю дочурку. Муж совершенно сломлен. Он молит Бога, чтобы мне все удалось… К сожалению, в этом случае все может быть… Либо операция удастся, и она выздоровеет, либо умрет на операционном столе. Шансы, что операция будет удачной, я оцениваю как пятьдесят на пятьдесят. Эти люди мне верят. Муж подписал разрешение на проведение операции. Она тоже согласна, несмотря на возможные последствия. Впрочем, я не удивляюсь ей. Это жутко, когда так внезапно теряешь рассудок, тем более, что опухоль постепенно спровоцировала бы паралич некоторых нервных центров, а потом, вероятно, — смерть.

— Так почему опухоль доброкачественная? — спросила Сара. — Разве такое название не является несколько циничным по отношению к этой бедной женщине?

— Доброкачественная — это такая, которая, будучи удалена, не образуется вновь. Но не будем продолжать эту тему.

— Хорошо. — Сара рассмеялась. — Я понимаю тебя. Это тот же случай, когда меня спрашивают: «Что вы чувствуете, играя леди Макбет и стоя среди ночи, вслушиваясь в крик умирающего?» Временами я думаю о пьесе, а временами о новом платье, которое моя портниха не успела мне дошить. Для нас операция — это экзотика, удивительное действо внутри человеческого тела. А для тебя — это как очень важный теннисный матч, где нужно абсолютно сосредоточиться и напрячь все силы, чтобы победить.

— Ну, не совсем… — Люси слегка улыбнулась. — Но раз уж заговорили о теннисе, может, сыграем сегодня, если ты не устала? Ни один из этих трех молодых мужчин, находившихся здесь до этого времени, не играет вообще.

— Я умею играть! — запротестовал Драммонд.

— Но у тебя никогда нет времени, что равносильно неумению. Сыграем после ленча, Сара?

— Сразу после ленча — нет, — Сара покачала головой. — Я часок должна полежать. Могу часа в два. Согласна?

— Согласна!

Подали кофе. Драммонд и Сперроу беседовали вполголоса. Из обрывков фраз Алекс понял, что они говорят об одном из последних своих экспериментов. Филипп вроде бы прислушивался к ним, но было видно, что он больше обращает внимание на то, о чем говорят дамы, которые втянули в разговор Алекса, интересуясь его мнением о последней книге Франсуазы Саган.

Наконец Сара встала.

— Ян, — сказала она, — вы после полудня тоже будете работать?

— Нет, — Драммонд покачал головой. — Во всяком случае, я — нет. Ведь ты знаешь, что я никогда не работаю после полудня. Утром и с девяти вечера до полуночи. А вот Гарольд, — он указал на Сперроу, — будет в одиночку корпеть над определенной головоломкой, которую загадали мы себе и не знаем как ее решить. После ужина я его сменю.

Молчавший Сперроу только утвердительно кивнул головой.

— Останусь с вами… — Филипп Девис пододвинулся к нему. — Думал немного о том уравнении «С» и… — он понизил голос. Сперроу неожиданно дружески взял его под руку и, внимательно слушая, двинулся вместе с ним вдоль террасы, бросив стоящим коротко: «Просим прощения. Дела».

— Должна и я просмотреть немного литературу, — сказала Люси. — Получила с утренней почтой целую пачку медицинских изданий, и если сегодня их не прочитаю, то они покроются пылью, как и сто других предыдущих, — она положила ладонь на плечо Сары. — Пошли, если ты в самом деле хочешь набраться сил перед нашим матчем. Сегодня тебе не удастся выиграть, клянусь тебе в этом!

— Посмотрим! — Сара сложила руки, как ступающий на ринг боксер и потрясла ими над головой. — Я буду бороться, как за свое потомство, — она помахала рукой мужчинам. — Через час сможете найти нас на корте, если у вас будет желание.

Женщины пошли в дом. Алекс полез в карман за сигаретами и предложил закурить Драммонду.

— По-прежнему «Голд Флейк»? — спросил Ян. — Знаешь, я их курю с той поры.

Под «с той поры» подразумевалось время их пребывания в армии, когда сигарет было мало, а для выбора имелось только три марки, из которых «Голд Флейк» была лучшей. Они закурили и двинулись вокруг дома к приморской террасе. «Где же этот американец?»— подумал Алекс и сказал:

— Миссис Сара говорила мне, что у тебя еще один гость.

— Ах, Гастингс! — Драммонд улыбнулся и показал рукой на море. — Он поехал на рыбную ловлю со старым Мелеши. Они взяли лодку и отправились сразу после завтрака. Гастингс приехал сюда с целым комплектом разнообразных американских приспособлений для убийства рыбы, как будто собрался на войну. Наш Мелеши только покачал головой, глядя на такие чудеса. Потом они выбрались на ловлю, и Мелеши поймал пять великолепных рыбин, а Гастингс — ни одной! Нужно было видеть лицо Мелеши по возвращении. Он выглядел, как воплощение всех счастливых консерваторов мира. Как будто хотел сказать: «А не говорил ли я вам! Лучше дедовских методов нет». Мелеши взял с собой удочку, которую, очевидно, получил от моего деда, когда был еще мальчишкой. Он ловит на старые, подгнившие кусочки мяса, прикрепленные на такие крючки, что трудно поверить, чтобы самая глупая рыба хотела бы их заглотнуть в свою пасть. Но заглатывают!

Приятели подошли к балюстраде и остановились, глядя на море. По обе стороны Саншайн Менера линия берега изгибалась, пряча усадьбу посередине огромного полумесяца опускающихся почти вертикально белых скал. Далеко был виден дым идущего на Запад скрытого за горизонтом парохода. Ближе поверхность моря была взволнована и покрыта мелкими бурунчиками волн. Сверху с такого расстояния это выглядело, как огромный луг, по которому гонят к берегу неисчислимые табуны лошадей, потрясающих белыми гривами.

— Это что, лодка? — спросил Алекс, показывая на маленький, светло-красный парус, то поднимающийся, то опускающийся в водных бороздах.

— Да! Это они. Уже возвращаются.

Лодка медленно приближалась к невидимой пристани в скалах, спрятанных под обрывом.

— Спустимся к ним, — сказал Драммонд. — Посмотрим, как сегодня повезло Гастингсу. Хотел бы, чтобы он хоть что-нибудь поймал перед отъездом. Иначе весь его визит не будет иметь смысла. Гастингс приехал сюда не только за большой рыбой, но до сего времени не поймал ничего.

Они прошли вдоль балюстрады и в месте, где она заканчивалась, упираясь в высокий валун, на котором густо переплетенные кусты боярышника и шиповника образовывали дальнейший природный прибрежный барьер, наткнулись на начало узких выбитых в камне ступеней, которые зигзагом спускались к самому морю.

— А что, — спросил идущий сзади Алекс, — он — тоже химик? Не сердись, но я совершенно не знаю знаменитостей в этой области, кроме тебя, конечно.

— Обо мне говорить не будем! — не останавливаясь, Драммонд развел руками и какое-то мгновение выглядел, как большая птица на фоне далекого моря и близких скал. — Чем больше работаю, тем меньше понимаю. В настоящее время я нахожусь на стадии, когда имею уже систематически уложенные в голове результаты, но совершенно для меня покуда не объяснимые. Каждый год их прибывает… Но обо мне не будем говорить. Роберт Гастингс — большой ученый. Я уже говорил тебе, что он приехал не только за большой рыбой. Это правда. Он хотел бы разобраться в нашей работе, но и это тоже не есть самым важным. Гастингс желает, прежде всего, чтобы мы все, Сперроу, я и даже молодой Девис, оказались бы в Америке и работали там вместе с ним. Он сказал, что верит в нас. Это свидетельствует о том, что американская индустрия почувствовала, что мы их обгоняем. Я не сказал бы, что меня расстроило такое положение дел в отношении самонадеянного общества, которое имеет абсолютную уверенность, что все прогрессивное обязательно исходит от них. За миллион фунтов не отказал бы себе в удовольствии оставить кое-кого с носом.

Они добрались до середины обрыва. Лодка приближалась. В ней уже можно было отчетливо разглядеть двух людей, из которых один сидел на румпеле, держа веревку паруса, а другой стоял на носу, пошатываясь на широко расставленных для равновесия ногах. Они двигались прямо к скрытой за огромным скальным изгибом тихой пристани, упирающейся в полоску гладкого пляжа. Алекс припомнил, что во время отлива этот пляж увеличивался во много раз и можно было пройти несколько сот ярдов до места, где в данный момент шумели волны.

— Мне кажется, что у Гастингса что-то есть! — закричал Драммонд и протянул руку вперед. Человек, стоящий на носу, держал перед собой что-то, выглядящее, как большой продольный мешок. Лодка проскочила волновой барьер и, описав мягко полукруг в спокойной воде, зарылась носом в песок. Однако прежде чем она коснулась дна, послышался крик:

— Наконец-то, Ян! Она моя! — Гастингс махал встречающим с палубы. Второй, сидящий на корме, рыбак быстро соскочил, когда нос лодки коснулся бережка, и, идя по колени в воде, умело повел лодку дальше, используя приближение длинной прибрежной волны. Стоящий на носу спрыгнул на берег, а потом достал свою добычу, которую он на минуту оставил в лодке. Алекс и Драммонд были уже внизу.

— Смотри! — сказал рыбак, безусловно, рыбина была потрясающая, почти треугольная, с безобразной зубастой пастью, открытой сейчас беспомощно. — Попал в нее гарпуном! Часа нам стоило, прежде чем она дала втащить себя в лодку. Если бы не Мелеши, не видать бы нам добычи. Вывела нас почти на две мили в море, таща, как на буксире, против ветра и с раскрытым парусом. Только там удалось произвести удар во второй раз, после чего рыбина обессилела.

— Прекрасная дама! — сказал Драммонд, похлопав рыбу по спине, чешуя которой больше напоминала латы средневекового рыцаря, чем то, что люди привыкли называть рыбьей чешуей.

— Познакомьтесь. Это — мистер Джо Алекс, мой друг со времен войны, а это — профессор Роберт Гастингс, мой приятель и одновременно конкурент в делах, связанных с определенным материалом желтого цвета, и, соответственно, с тем, что можно из него получить.

Алекс пожал руку профессора. Из-под козырька рыбачьей фуражки на него смотрели умные симпатичные глаза, полные выразительности и невозмутимости. «Оптимист, — подумал Джо, — врожденный оптимист, который, к тому же, преуспел в жизни, но настолько умен, что понимает: это не только его заслуга, но также и судьба». У американца было худое лицо с заостренными чертами, может, красивое, но в сумме дающее картину того, что называют мужской красотой и что состоит из соединения загара, энергии, предприимчивости и радости жизни. «Один из тех людей, которых любят женщины, собаки и дети. Наверняка, охотник, рыбак, может, даже неплохой пловец или летчик-любитель. Любит свою работу, но одновременно знает, что жизнь включает не только работу…» Все это Алекс подумал, глядя уже не на американца, а на другого человека, который в этот момент выходил из воды. Из-под фуражки выглядывало старое, морщинистое и обветренное лицо. Только глаза на нем были молодые, светло-голубые и такие чистые, как глаза пятилетнего ребенка.

— Подожди, Мелеши! — крикнул Драммонд. — Мы поможем тебе.

Они вместе подтянули лодку выше, на сухой песок. Мелеши выпрямился и посмотрел на идущего к нему Алекса.

— Вы ли это, мистер Алекс? Приветствуем вас в Саншайн Менер. Сколько лет! Вы совсем не изменились, клянусь Богом! — Мелеши был явно обрадован. Алекс сердечно пожал его руку.

— Мелеши, — сказал Джо, — Вы помните, как сиживали мы тут, на этой пристани, и смотрели на гуннов, которые летели из Франции на Лондон? Мы были все обеспокоены, и только вы попыхивали своей трубкой и говорили, что и не такие испытания этот наш добрый старый островок выдерживал, выдержит и это.

— Ну и что же, был ли я не прав? — Мелеши улыбнулся, показывая ряд белых здоровых зубов, которые на этом морщинистом лице выглядели, будто одолженными у кого-то намного моложе.

— И были правы, — Джо полез в карман. — Мне казалось, что вы всегда курите простые трубки. Не знаю, верно ли я это запомнил? — Он протянул Мелеши коробочку с трубкой. — Может, пригодится еще одна?

Старый садовник обтер влажные руки о край непромокаемой рыбацкой куртки и открыл коробочку.

— Очень красивая. Большое спасибо. Хорошо, что вы к нам приехали. Вспоминаю, когда вы, господа, прибыли, разбитые после того случая…

«Сейчас спросит меня о Бене Паркере…», — подумал Алекс, но старый Мелеши еще раз осмотрел трубку, взял ее в зубы, а потом снова спрятал в коробочку.

Все четверо пошли наверх. Гастингс нес свою огромную рыбу сам и никому не дал помочь себе. Он снял капюшон, и Алекс заметил, что тот — совершенно лысый, но лысина не обезображивала его. Напротив, она прибавляла ему достоинства, как некогда старым римлянам, профили которых без волос в мраморе в глазах современного человека полны цезарского достоинства.

— Сейчас быстро подготовим голову рыбы для вас, — сказал Мелеши, — чтобы ее можно было забрать на память.

Гастингс явно обрадовался этому и спросил, довезет ли наверняка голову, подготовленную за такой короткий срок. На это Драммонд припомнил пару своих трофеев, которые старый садовник успешно консервировал только ему известными способами. Алекс не прислушивался к разговору внимательно. «Чего-то здесь не хватает, — думал он. — Но чего? Уже знаю. Мелеши не спросил меня о Паркере. Почему он не спросил меня о Паркере?»

— Должен посмотреть за работой над этой рыбой! — Гастингс казался таким взволнованным, как будто в эту минуту решалась судьба его визита в Англию. — Можно?

— Почему бы и нет? — улыбнулся садовник. — Пойдемте. Они ушли через террасу.

— Поскольку мы не поймали такой рыбы, значит и не будем смотреть на это завистливыми глазами, — сказал Драммонд. — Мистер Алекс и я пройдемся немного по парку. Слишком хороший день сегодня, чтобы проводить его при копчении рыбьих голов. Идем, Джо!

Он повел Алекса в сторону дома. Гастингс и садовник двигались в направлении маленького домика, стоящего тут же, над обрывом, и так оплетенного плющом и пучками шиповника, что ничего, кроме дымохода и фрагмента красной крыши, нельзя было в нем разглядеть.

Драммонд и Алекс прошли через холл и очутились на террасе с противоположной стороны дома. Парк был в полном расцвете лета. Четыре огромных платана, стоящие, как могучие часовые по обеим сторонам входа в главную аллею, сверкали на солнце чистотой стволов. Даже парк терялся за двойным барьером старых лип, под которыми только кое-где было видно начало исчезающих в тени прополотых дорожек. Оба мужчины вошли в молчании в монументальную липовую аллею, которая, как заметил с печалью Алекс, не изменилась вообще с момента, когда он увидел ее впервые. «Мне было тогда двадцать лет, — подумал вдруг Джо почти с отчаянием, — двадцать лет… был молодым…» Но и сегодня он не чувствовал себя старым. Каким-то удивительным способом жизнь отодвигалась и все время была перед ним. Алекс постоянно верил, что наступит день, в который она начнется по-настоящему, как будто все то, что пережил, было только временным состоянием, которое позднее стабилизируется и приобретет смысл.

— Знаешь, — сказал вдруг Драммонд, — только с недавних пор начал верить, что жизнь началась по-настоящему.

Алекс вздрогнул. Ян сказал это так, как будто читал его мысли.

— Твое счастье, — ответил Джо, стараясь выглядеть веселым. — Я этого о себе не могу сказать.

— Все еще не можешь найти свое счастье?

— Все еще.

И снова замолчали.

— И я думал так же точно, когда война закончилась… — Драммонд задержался, поднял засохший прутик и осторожно отодвинул им с дороги толстую мохнатую гусеницу, которая, очевидно, хотела перейти на другую сторону, не зная ничего о человеческих ботинках. — Первоначально все: моя работа, образ жизни, разговоры в лаборатории и в клубе, улица и те всяческие дела, которыми люди занимаются во время отдыха, — казалось мне очень смешным и ничего не значащим. Смотрел на людей и говорил себе: «Что этот знает? Что этот может знать? Ведь не летал же он со мной ночью туда или сюда и не спал в ботинках и комбинезоне, ожидая тревоги, сзывающей экипажи к машинам. Что этот знает? Что знают другие? Что может меня с ними связывать?» А потом постепенно все прошло. Ты наверняка переживал то же самое. Старый мир начал бледнеть, стираться, стал похожим на сенсационный фильм, который определенно когда-то смотрел, но в котором ведь не мог принимать участия я — профессор химии, член Королевского Общества, спокойный исследователь, занятый микропроцессами внутри неуловимых пылинок материи. И я наконец поверил в это, но этим все не закончилось. Значимость того мира, острота его переживаний и великолепные страшные краски держали меня и дальше в сетях. Скучал постоянно, не умел себе найти развлечений, которые бы меня развлекли, и отдыха, после которого был бы отдохнувшим. Не предполагал этого, правда? — Ян искоса посмотрел на приятеля. Они шли узкой тропинкой, которая уходила перпендикулярно липовой аллее и вилась через английский парк, заросший кустами и неподстриженной высокой травой, пестрящей полевыми цветами.

— Нет, — сказал искренне Алекс, — не предполагал этого. Мне казалось, что ты лучше всех нас сможешь возвратиться к жизни и наслаждаться ею. Даже там… тогда… ты не производил впечатления, что слишком переживал то, что происходило… Потому что я, видишь ли, боялся тогда… ужасно боялся, целыми годами… — Алекс глубоко вздохнул.

— Боже! — Драммонд приостановился.

— А ты что, думаешь, я не боялся? Разве человек может не бояться риска умереть, если постоянно, ежедневно ему подвергается? В первый момент это, может быть, — приключение, позднее — ярость, но в конце остается только страх. Знаешь, я думаю, если бы война не закончилась в мае, то, наверное, сошел бы с ума в июне. Был уже совершенно истощен, совершенно!

— Правда?

— Даю тебе слово. Что удивительнее всего, я был всегда убежден, что именно ты, ты, кто имел постоянно хорошее настроение и мог шутить в самых кошмарных ситуациях… что ты не боишься. Так страшно тебе завидовал. Если бы я знал…

— Это очень забавно, — сказал Драммонд, — что только после стольких лет узнаем мы правду о себе, хотя тогда так долго жили под одной крышей и постоянно вместе терпели одно и то же.

— Думаю, что все те годы и должны были пройти для того, чтобы мы набрались мужества говорить правду о своем тогдашнем страхе. В то время об этом было трудно говорить.

— Да. Тогда трудно было об этом говорить.

Приятели оказались на месте, где тропинка заканчивалась среди бездорожья и цветов. Там стояла деревянная скамеечка, а перед ней — низкий каменный столик, покрытый зеленым мхом, на который падала яркая полоска солнца, пробивающаяся между ветками рябины.

— Однако ты отыскал смысл жизни, — сказал Алекс задумчиво. — Наверняка, ты прав. Если бы я был тобой, то тоже, очевидно, отыскал бы. Имеешь чудесную жену и прекрасную специальность, в которой стал тем, кого называют большим человеком. Соединение этих двух страстей может определенно принести счастье.

— А ведь и ты мог бы найти себе чудесную жену, — улыбнулся Драммонд, — и я верю в то, что ты тоже мог бы рассказать людям много интересного о себе и о них в своих книжках, если бы не писал детективные романы. Не потому я отыскал смысл жизни. Это понятие возникает, как мне кажется, из простого события, когда человек просыпается утром и говорит себе: «Хочу жить. Я себе нужен. То, что происходит, интересует меня, и я намереваюсь изо всех сил влиять на свою судьбу». Со мной это случилось, когда уже был женат и имел кое-какое имя среди химиков. Проснулся в определенный день именно с таким убеждением, как будто перестал читать длинную мучительную книгу, которая описывала мои прежние мысли, и взял в руки иную, более веселую, почти мальчишескую. И теперь я счастливый, насколько вообще может быть счастливым взрослый человек. Веришь, я хотел бы жить сто лет и в каждом прожитом годе я бы полностью сумел найти содержание. Мне кажется, что человек может сделать много хорошего для себя и других, если по-настоящему хочет. А я хочу.

Джо Алекс смотрел на него с явным удовольствием.

— Я очень рад за тебя! — сказал он искренне. — Завидую тебе, но в самом деле за тебя рад. Верю, что будешь долго-долго счастливым, дай Бог подольше.

И как будто устыдившись этого внезапного проявления сердечности, Алекс встал. Драммонд также поднялся.

— Интересно, — сказал он после довольно долгого молчания, — Паркер также прошел через те события?

— Не знаю, — Алекс пожал плечами. — Паркер на восемь лет старше меня. Он был уже взрослым, когда мы познакомились. Мне было девятнадцать, а тебе, кажется, двадцать два, — Драммонд утвердительно кивнул головой. — Бен Паркер старше нас, — продолжал дальше Джо, — и имел иную профессию. Он уже тогда работал в Скотленд-Ярде. В армию пришел, как мне кажется, отчасти по делам службы. Наилучшее доказательство этому то, что мы до конца войны не знали, где он работал до 1939 года. Думаю, что такие люди, как он, постоянно соприкасающиеся с наихудшей стороной человеческой психики, обязанные размышлять, почему и для чего кто-то совершает то или иное преступление, вырабатывают в себе инстинкт, похожий на многократно увеличенный человеческим интеллектом инстинкт гончего пса. Я сам временами это испытываю, когда пишу и стараюсь вместе с моим вымышленным детективом найти и окружить со всех сторон преступника. Бен говорил мне, что тоже чувствует тот категорический императив, который говорит ему накладывать на все ежедневные мысли и поступки ту единую высшую мысль о человеке, которого обязан схватить… — Джо замолчал. — Видел его недавно, — добавил. — По правде говоря, не далее чем вчера вечером. Был вместе с ним в театре, и мы вместе восхищались твоей женой. Она была изумительной.

— А что… — Драммонд заколебался. — А что. он разговаривал с тобой обо мне?

— Да. Паркер говорил мне, что виделся с тобой и что его обеспокоило анонимное письмо, которое поступило в Скотленд-Ярд. Говорил мне, наконец, что показывал тебе это письмо.

— Да… — Ян махнул рукой. — Это абсолютная бессмыслица! Бен был здесь переодетым, абсолютно, как детектив из романа. Сначала выудил старого Мелеши Ленехана, который знает его со времен того нашего отпуска пятнадцать лет назад. Потом попросил Мелеши пойти ко мне и вызвать меня так, чтобы никто об этом не узнал. Старик сделал все и вел себя тогда таким образом, что когда я позднее вспоминал об этом, то не мог удержаться от смеха. Но в первый момент я был с Беном в домике садовника, в том самом, в который только что Гастингс и Ленехан пошли коптить или, может, набивать рыбью голову… Не знаю, что Мелеши делает, чтобы ее сохранить… Я не узнал Бена в первый момент. Он выглядел, как бродяга: заросший, в заштопанной куртке и в грязных теннисных туфлях. Потом мы разговаривали. Паркер не дал, разумеется, уговорить себя пообедать в доме и сразу после разговора исчез. Попросил меня только показать это письмо и Сперроу. Паркер говорил с ним потом коротко по моей просьбе. Очень просил, чтобы мы держали все в тайне, то есть письмо, но, конечно, ни Сперроу, ни я не увидели причины, чтобы не рассказать об этом Люси, Саре и Филиппу, которому, вдруг что-то случится, также могла бы угрожать опасность, если бы то бессмысленное письмо содержало хотя бы долю правды. Паркер даже просил меня, чтобы я позволил поселиться в служебной комнате дома одному из его людей, на всякий случай, чтобы был под рукой, если бы возникла необходимость. Разумеется, я не согласился, потому что, во-первых, не хочу жить вместе с полицейским, который за мной следит, а во-вторых, само присутствие такого человека вызывает определенного вида психоз, который мог бы повлиять на нашу работу. Я согласился лишь дать разрешение двум молодым людям разбить на моей земле кемпинг прямо перед воротами. Занимаются они ловлей бабочек, но Паркер поручился, что они днем и ночью будут стеречь въезд в усадьбу и контролировать ступеньки к пристани на тот случай, если бы возникла угроза со стороны моря… — Ян рассмеялся. — Боялся, что поместит на каком-нибудь дереве полицейского, переодетого дятлом, который будет стучать без перерыва, чтобы документально подтвердить свое переодевание. В результате нас теперь стерегут, как жемчужины сераля, потому что ночью Мелеши всегда спускает двух огромных немецких овчарок, которые бегают по саду, и я не хотел бы быть тем человеком, который с ними встретится. Они выдрессированы стариком, и их нельзя даже отравить, потому что едят только то, что получают непосредственно от него. Кроме того, Бен приедет сюда через пару дней. На это я, разумеется, согласился очень охотно, потому что, несмотря на работу в полиции, Бен Паркер, кроме тебя, — один из близких мне людей, хотя мы и видимся редко. Думаю, что когда он сам здесь будет, то хоть свободно вздохнет! — Драммонд опять рассмеялся. — А знаешь, что Бен предложил мне обратить пристальное внимание на Гастингса! Или они себе воображают, что ученый такого уровня может подсыпать цианистый калий в кофе своего коллеги? Впрочем, не только об этом у него шла речь. Я был удивлен, когда удостоверился, что Бен знает массу вещей обо мне и о моих исследованиях. О Сперроу, которого он никогда не видел в жизни, говорил, как о старом знакомом. Впрочем… — тут его улыбка стала немного злой, — если речь идет о Гастингсе, то Паркер мог бы меня не так сильно остерегать. Мы имеем обычай закрывать на ключ ту часть дома, в которой находится лаборатория. Ведет к ней только один путь: через мой кабинет. Ключ к кабинету специальный, только один, и мы передаем его друг другу, ночью же он — у меня в комнате. Кроме того, в кабинете есть хороший огнеупорный сейф. Все, что могло бы пригодиться непрошенным гостям, находится в нем, а ключи имеем только мы вдвоем: Сперроу и я. Даже Филипп не имеет к сейфу непосредственного доступа. Окна всего нижнего этажа закрыты мощными решетками уже сто лет, а часть дома с лабораторией имеет сигнальную систему, то есть, как видишь, исследования проводятся в крепости. Псы, полицейские в палатке, решетки, сейфы, ключи! А напоследок Паркер обязал меня, чтобы ему передавали имена гостей и дни, когда Сперроу или я покидали Саншайн Менер. К счастью, это недолго продлится. Думаю, через месяц мы закончим то, над чем работаем, я имею в виду, получим технологические основы нашей методики. Если с кем-то из нас что-то случится, другой может довести дело до конца. А дальше уже проблемы индустрии.

— Я думал, — сказал Алекс, — что химические исследования проводятся в каких-то специальных помещениях. Ведь мы уже покинули эпоху исследователей, работающих на дому.

— Конечно! — Драммонд хлопнул руками. — Боже мой! Мы делаем массу исследований, но проводим их далеко отсюда, то есть не мы вдвоем, а по нашим указаниям работает целый штат людей. Мы не должны вообще там быть. Даем задания и получаем результаты. Через день приезжает машина из Лондона только для этих целей. Здесь же выполняются практически только теоретические исследования. Лаборатория служит временами лишь для определенных экспериментов, которые можно выполнить на месте. Руководит ею Филипп и он снимает с нашей шеи большой груз работы при опытах…

Драммонд замолчал. — Думаю, что Гастингс много бы отдал чтобы узнать, что именно мы делаем и чего уже достигли. Он очень симпатичный. Знаком я с ним уже давно. Гостил у него в Америке и пригласил его сюда в случае, если он будет в Англии. Гастингс приехал, и я стараюсь, чтобы он себя чувствовал здесь как нельзя лучше. Но он, бедняга, сильно хотел бы забрать кого-нибудь из нас с собой.

— Не понимаю, — Алекс покачал головой. — Что это значит?

— Это значит то, что может существовать, например, американская фирма, которая предлагает: «Мистер Драммонд или мистер Сперроу могут получить сто тысяч долларов, если приедут к нам и передадут нам свои знания и умение вместо того, чтобы передать их кому-нибудь другому». Можно заработать своими исследованиями в пять раз больше, чем в Англии, а в дальнейшем заключить еще более выгодный контракт.

— И люди делают подобные вещи?

— Разумеется. А если бы тебе американский издатель предложил в пять раз больше, чем английский, за право первым опубликовать твою книгу, ты не продал бы ее ему?

— Наверное, да… но в определенном смысле не имеет значения, кто издает книги. Зато имеет большое значение, кто использует результаты исследований.

— Это точно. Поэтому мы и работаем для индустрии нашей страны. Но никогда нельзя быть уверенным, что та или иная отрасль нашей индустрии не окажется вдруг замаскированной американской собственностью. Это джунгли, мой дорогой. И тяжело простому химику в них сориентироваться. В нашем случае дела обстоят немного лучше, так как мы работаем непосредственно для правительства. Отсюда, вероятно, и заинтересованность Скотленд-Ярда.

— Ну, хорошо, — Алекс все еще не сдавался. — А если бы, например, мистер Гастингс поговорил бы с твоим сотрудником, мистером Сперроу, говорю это, естественно, предположительно, и оба пришли бы к выводу, что мистер Сперроу желает сменить климат и покинуть Англию на год или два, чтобы отправиться в путешествие в США, что тогда?

— Ничего, — Драммонд развел руками. — Если он передаст им что-либо, являющееся бесспорно моим детищем, тогда я могу против него организовать судебный процесс. Но процесс этот опоздает настолько, что тайна выскользнет из моих рук. Поскольку наши исследования являются совместными, я имел бы доход с того, что получил бы мой коллега при практическом применении результатов нашего труда. Наверное, это все не было бы слишком приличным с его стороны, но он может например, прийти ко мне сейчас и сообщить, что больше не интересуется нашим сотрудничеством. И тяжело было бы этому помешать. Ведь мы могли бы лично поручиться, и результат был бы таким же. Просто подразумевается, что люди работают вместе не для того, чтобы обмануть свою страну и своих коллег. Хотя на самом деле тут очень много зависит от этики. Впрочем, если бы Сперроу сказал мне, или я — ему, что отказываюсь сотрудничать с ним, но готов сохранять тайну и право собственности на открытия, сделанные вместе, тогда отпала бы даже проблема этики. Кто-то из нас мог бы спокойно передать свои знания американцам, изменив немного область исследований, но, разумеется, используя результаты совместных опытов, поскольку никакой ученый этого не может избежать. Все это — довольно сложно… Конечно, мы говорим о подобных делах только между прочим, так как тяжело что-либо такое предположить. Бедняга Гастингс с момента приезда старается дать нам понять, что мы смогли бы стать любимцами бизнесменов его страны. Сам он — не только исследователь, но и бизнесмен, самым серьезным образом участвующий в производстве синтетических изделий. Это прекрасный ум. Думаю, что если бы он знал только идею, на которую опираются наши методы, то за короткое время продвинулся бы не меньше, чем мы. К счастью, Гастингс ее не знает. Новые идеи — не такое уж легкое дело. Наперекор, казалось бы, очевидному знания не двигаются, в целом, вперед механическим способом. Бывают великие случайности, великие импровизации, а временами все решают отдельные проблески мысли, типа тех, которые появляются перед сном и записываются в лежащий рядом с кроватью блокнот. Очень красивая война умов. И мы, ученые, даже любим ее в определенном смысле, потому что это война созидательная, а не разрушительная. Вот почему это письмо представляется мне абсурдом. Даже если наш метод может привести к непредвиденным результатам, то это — вопрос двух-трех лет, и все развитые в индустриальном отношении страны смогут применить нашу идею на практике. Позже открытие уже не будет иметь такого большого значения. Другое дело — приоритет, завоевание рынков, упрочение хорошей репутации страны в соревновании достижений. Разумеется, к этому добавляются большие суммы за право продажи патента и, кроме того, немного славы для нас, скромных ученых. Ну и немного денег. Даже, честно говоря, больших денег. А через двадцать лет работа устаревает и появляются новые прогрессивные методы и идеи, которые нам сегодня и не снятся. И так движется мир. Я прекрасно понимаю, что можно хотеть купить создателей какой-то интересной для индустрии методики, что можно стараться сделать что-то в этом роде. Но угрожать им? Убить их? Нет, это абсурд. Так дела не ведутся, поскольку они не будут иметь ни малейшего смысла. Мы можем упрекать крупные концерны во многих вещах, но никогда — в бессмысленных действиях. Не верю я во все это.

— Было бы так, — буркнул Алекс. — В конце концов, если ничего не произойдет, значит, случится то, что ты предвидишь. Я тоже не очень верю в такие сенсационные намерения. А если бы они имели на самом деле какой-то смысл, то не верю абсолютно, чтобы какой-то посторонний человек, автор письма, не был посвящен в тайну.

— Ну, конечно.

Прогуливаясь, они приблизились к восточной стороне парка. Там слышались удары ракеток о мячик и приглушенные кустами голоса.

— Кажется, дамы уже начали играть! — сказал Алекс.

— Да, — Драммонд взял его под руку. — Давай прекратим обсуждение этих глупостей и посмотрим лучше, что там происходит на корте.

Драммонд провел Алекса напрямик, через газон, среди кустов дикорастущей фиолетовой сирени. Удары мячика были слышны все яснее. Через минуту из-за деревьев показалась сетка травяного корта и две движущиеся женские фигуры в белом. Обе дамы были одеты в коротенькие шорты и белые блузки. На скамейке возле корта сидел Филипп Девис и время от времени громко комментировал игру.

— Матч! — сказал Драммонд. — Пойдем посмотрим, что там происходит!

— Тридцать:пятнадцать, — крикнул Филипп.

Подавала Сара. Она отклонилась далеко назад и мощно пробила, так, что Люсия Сперроу с большим трудом приняла подачу. Сара была уже возле сетки, перемещаясь с легкостью юноши. Молниеносный прыжок — и мяч, посланный в противоположный угол, просвистел мимо беспомощной Люси.

— Аут! — сказал Филипп. — По тридцать.

Итак, гейм затягивался. Люси спокойно стала на задней линии корта, приготовившись отбить мяч. Сара снова подала, но мяч попал в сетку. Поскольку вторая подача обычно бывает слабее, Люси приблизилась на пару шагов. Но Сара неожиданно подала еще сильнее, и мяч буквально просвистел под ногами соперницы, не давая той ни единого шанса.

— Больше! — сказал Филипп.

Теперь Сара подала куда слабее, и Люси перевела мяч кроссом в другой угол. Сара подошла и коротко отбила. Казалось, что Люси снова пробьет в противоположный угол, но она подрезала мяч, который упал практически прямо за сеткой, почти не отскочив от корта.

— Ровно!

— Отлично играют, — сказал Алекс. — Никогда не предполагал, что неизвестные любители…

— Люси девушкой была одной из лучших юниорок Лондона, — Драммонд рассмеялся. — Играя, отлично думает! Люблю смотреть, как она сражается, делая всегда то, что должна в данный момент сделать. Сара — это ураган. Если у нее все получается, то нет соперника, который мог бы ей противостоять. Сара играет, как мужчина. Ты не представляешь, какой сильный удар у этой маленькой руки. О, смотри.

Люси как раз послала мяч на заднюю линию, и, казалось, все, что может сделать соперница, — это только возвратить его, дав возможность Люси делать с мячом все, что она только захочет. Но Сара, как молния, с полуоборота отбила мяч на самую линию, в угол, противоположный тому, где стояла Люси, которой пришлось отчаянно броситься туда и поднять мяч мягким ударом. Когда он летел плавно вверх, Сара прицеливалась, трусцой подбегая к сетке. Потом ракетка затрепетала в ее руке. Алекс не увидел полностью движения, настолько оно было быстрым. Мощным смешем, которого не постыдились бы и корты Уимблдона, Сара пробила прямо под ноги Люси. Та, даже не вздрогнув, только подняла ракетку.

— Браво! — закричал Алекс. Сара улыбнулась.

— Больше!

И снова подача, отражение, Сара успела к сетке, Люси хотела перебросить, но мяч вылетел в аут…

— Счет геймов — пять:четыре в пользу госпожи Драммонд! — выкрикнул Филипп.

Спортсменки поменялись сторонами. Проходя мимо стоящих зрителей, Люси сказала:

— Разносит меня твоя жена!

Но дышала совершенно спокойно. Наоборот, Сара раскраснелась и, нагнувшись, вытерла лицо полотенцем. Легкую, подрезанную подачу Люси Сара отбила в аут.

— Пятнадцать:ноль! — сказал Филипп.

Вторая подача была сильнее, но Сара отбила мяч почти не глядя да так сильно и точно, что Люси только подбросила находящийся в руке второй мячик и перешла на вторую половину корта.

— По пятнадцати…

«Она играет отчаянно… — подумал Алекс. — Выигрывает, но играет отчаянно. Знает, что если перестанет, бить изо всей силы, тогда спокойствие соперницы разобьет ее атаку, и она проиграет. Но это хорошо, когда вкладывают столько сердца в игру».

Люси стала, выпрямившись, за задней линией корта и смотрела на соперницу. Сара расположилась недалеко от линии приема, наклонившись и держа ракетку обеими руками.

Люси подбросила мяч и, к удивлению Алекса, который ожидал скорее ее слабого подрезающего движения, которое сразу могло бы выбить Сару из колеи, ударила очень сильно и прицельно. Сара была захвачена врасплох и даже не шелохнулась.

— Тридцать:пятнадцать! — объявил Филипп.

Очередную подачу Сара отбила плохо, почти прямо на ракетку соперницы. Люси подрезала мяч и, когда соперница бросилась за ним изо всех сил, прошла спокойно вдоль линии и, не посмотрев даже на мяч, возвратилась к месту подачи.

— Сорок:пятнадцать!

Алекс увидел, что Сара вытирает лицо предплечьем. Он подумал, что, если Сара сейчас не соберется, Люси сделает счет геймов равным. Алекс видел и, очевидно, видела это и Сара, что тогда у нее не будет сил оказать сопротивление этой точной, прекрасно мыслящей сопернице.

Люси спокойно подала мяч. Было заметно, что она хочет использовать первую ошибку Сары, чтобы закончить гейм. Но Сара отбила в самый угол корта и заставила Люси отчаянно погнаться за мячом. Когда та настигла его и едва отбила, сохраняя с трудом равновесие, Сара произвела с пренебрежительным выражением лица такой удар в противоположный угол, что Люси беспомощно развела руками.

— Сорок:тридцать!

Снова подача, и снова резкий, быстрый ответ под неудобную руку. Люси отбила чисто, простым и точным ударом вдоль линии. Этот мяч должен был миновать Сару возле сетки и закончить гейм. Но, к удивлению, наверное, самой себя и зрителей, Сара в фантастическом прыжке пересекла дорогу мячу и отбила его. Ответный удар Люси был очень мощным, и она побежала к сетке!

Алекс наблюдал за лицом Сары, игравшей на той стороне корта, где он сидел. Она была собранная, застывшая и, несмотря на потерю сил, как будто радостная. Так, словно борьба только сейчас и начала приносить ей радость. Стоя на средней линии и видя перед собой Люси, бегущую красивыми, как у серны, скачками к сетке, Сара приняла мяч и пустила его легким кроссом над сеткой. Люси снова отбила в угол, но Сара интуитивно правильно была уже на полпути к середине корта, когда ракетка соперницы касалась мяча. И тогда Алекс снова увидел настоящий удар Сары. Ее маленькая, смуглая рука выполнила обманчиво мягкий круговой взмах, но мяч полетел, как выстреленный из ствола пушки. Этого выстрела не мог бы взять никто на свете.

— Прекрасно! — закричала Люси и взмахнула ракеткой. Сара не ответила даже улыбкой. Она стояла уже готовая принять подачу, наклонившись вперед и сжимая ракетку.

— По сорока! — Филипп посмотрел в сторону сидящих мужчин. — Не правда ли, какой великолепный матч?

А Люси уже подавала. Мяч был несложный, Сара отбила его спокойно под неудобную руку. Люси также ответила спокойно. Было видно, что она считает этот мяч очень важным. Пошел обмен простыми ударами: раз, два, под неудобную руку, под удобную руку… под неудобную… под удобную… Сара, как тигр, ринулась к сетке и легко наказала соперницу.

— Больше! Сет-бол! — у Филиппа в голосе проявилась некоторая нервозность.

Люси была так же спокойна, как и в начале игры. Она сильно подала. Сара отбила так же сильно под удобную руку. Люси собралась, когда мяч летел к ней, и Алекс почувствовал, что сейчас она пойдет ва-банк. Сара была на средней линии, приближаясь к сетке.

Как великий фехтовальщик, Люси ударила, и мяч, словно белая ласточка, пронесся в миллиметре над сеткой, миновал в миллиметре отчаянно вытянутую ракетку Сары и упал в миллиметре от линии поля.

— Великолепно! — Сара только сейчас улыбнулась и вдруг подбежала к сетке, перепрыгнула ее и оказалась на половине корта соперницы. Люси опустила ракетку и стояла неподвижно, потирая кистевой сустав.

— Что случилось?

Алекс и Драммонд сорвались со скамейки, но их опередил Филипп.

— Не знаю… — Люси была бледной. — Мне кажется, я порвала мышцу, а может, только растянула. Это ужасно!

— О нет, это пройдет… — Филипп стал перед ней и, не зная что делать, потирал нервно руки.

— Я думаю о той операции, которую должна делать! — Люси покачала головой. — Болит!

Сара и Драммонд взяли Люси под руки и проводили к скамейке.

— Мистер Филипп, — Люси обратилась к Девису, взяв себя в руки и явно борясь с болью, — будьте так добры, принесите мне мой медицинский чемоданчик. Он в нашей гардеробной.. — она повернулась к Саре. — Разрешишь, дорогая, хорошо?

— Ах, о чем ты говоришь! — Сара нетерпеливо махнула рукой. — Бегите быстрее!

Филипп Девис помчался, будто бы у него выросли крылья. Сара крикнула ему вслед:

— Это такой черный чемоданчик, стоит на столике под окном!

— Ясно! — отозвался он, замедляя ход, и исчез между деревьями.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Сара и наклонилась над рукой Люси. — Это был фантастический удар. Не удивляюсь, что мышца могла и не выдержать. Но это не опасная травма, только нужно вообще ничего не делать больной рукой в течение пары дней.

— Не знаю, — Люси покачала головой и, скривившись коснулась больного места кончиками пальцев левой руки. — Слишком резкая боль… — пробормотала она. — Боюсь что буду вынуждена отложить операцию, если случилось наихудшее, — она выпрямилась и попробовала улыбнуться. — Но мысль была хорошая. Ты не ожидала этого абсолютно, правда?

— Даже если бы и ожидала, то не знаю, что могла бы сделать. Я не успевала двинуться, думала, что ты будешь пробовать меня пройти под неудобную руку… Но это все глупости, дорогая. Ты должна сегодня раньше лечь спать и не двигать этой рукой. А утром увидим.

— Если боль начнет проходить и рука не опухнет, — Люси снова коснулась ладони, — то, сделав пару массажей, возможно, уже послезавтра я буду способна держать нож.

— Нож? — не поняла Сара. — Ах да! Не знаю почему, но я подумала о еде.

— Нет. Уже сегодня придется есть, как ребенку. Гарольд должен будет мне все резать и намазывать маслом. Я думаю об операционном ноже.

— Вот и я! — закричал, подбегая, Филипп. В руке он держал маленький черный чемоданчик.

— Нажмите на защелку, пожалуйста, нет, не так: влево!

Филипп сделал послушно все, что сказала Люси, и чемоданчик открылся. В нем был комплект хирургических инструментов, закрепленных на стенках, а посередине — отделение для бинтов и второе, содержащее несколько бутылочек.

— Хорошо, что у меня всегда это с собой, — Люси вынула левой рукой рулон эластичного бинта и заглянула в чемоданчик. — Нет ножниц! Вынула их утром. Вот беда, — она отцепила один из двух длинных узких ножей со слегка закругленным острием.

— Пожалуйста, отмотайте бинт! — сказала Люси Филиппу и протянула нож Драммонду. — Попрошу вас отрезать приблизительно полтора ярда, — Филипп развернул бинт, и Драммонд наклонился, чтобы его отрезать, но едва он коснулся ножом прорезиненного материала, как тот треснул, как папиросная бумага.

— Не представлял, что он такой острый! — сказал Драммонд удивленно.

— Он должен быть даже более острым, таким, чтобы ткань не оказывала ни малейшего сопротивления. Конечно, это преступление, что режу им бинт. Теперь его уже нельзя будет использовать… Но хватит об этом, прошу вас вот тут стянуть бинт, вот так, и наматывать ровно, справа налево, вверх… — Филипп осторожно выполнял ее распоряжения.

Когда перевязка была закончена, Люси встала и легонько оттолкнула от себя мужчин, которые хотели прийти ей на помощь.

— Уже все в порядке. Не очень даже болит… Через пару минут узнаем, нужно ли сделать компресс. Я надеюсь, что все это может пройти уже завтра. Прошу прощения за беспокойство, которое причинила. Но тут, действительно, речь идет не обо мне, а только о моих пациентах. Ничтожная боль мышцы, ничтожная неуверенность движения могут стать причиной даже смерти человека или краха операции. Я не имею права поступать иначе…

Выслушивая уверения, что все будут счастливы помочь ей, Люси сошла с корта.

Все направились к дому. Впереди — Люси и Сара, поддерживающая ее под руку, за ними — Филипп с ракетками, а позади — Алекс с Драммондом, который взял чемоданчик.

— Попробую сесть за машинку и что-нибудь написать… — сказал Алекс. — Хорошо на меня подействовала эта прогулка с тобой. Сожалею, Ян, что так редко встречаемся.

— И я. Но надеюсь, что сейчас может как-то снова наладятся старые отношения. Через пару дней приедет Бен, и мы должны будем договориться о какой-нибудь совместной вылазке. Я мечтаю о том, чтобы выбраться на рыбную ловлю в Шотландию. Постоянно не имею на это времени, но сейчас верю, что такое время в конце концов найдется. Мы могли бы поехать втроем и поселиться в одном из тех хмурых замков, в которых в настоящее время располагаются гостиницы. Что ты думаешь по этому поводу?

— С большим удовольствием! — сказал Алекс. — А что ты думаешь о том, чтобы завтра утром мы выбрались на рыбалку и постарались поймать что-нибудь еще более устрашающее, чем то, что поймал твой приятель, профессор Гастингс?

— Отлично! И это будет небольшим нарушением режима работы, который сам себе навязал: от восьми утра до полудня, а потом от девяти вечера до полночи. Но бывает, что человек меняет правила, которым хочет следовать. Хорошо! Договоримся после ужина, во сколько отправляемся и какие берем снасти. Я покажу тебе свои принадлежности, — Ян рассмеялся. — Держу их в лаборатории, в закрытом на ключ шкафу, на котором нарисовал череп и написал: «Внимание! Не открывать! Смертельно опасно!» Только Сперроу знает, что я держу там удочки.

Они приблизились к дому, вошли в холл и, один за другим, стали подниматься по ступеням, ведущим на верхний этаж.

— Сейчас я к тебе зайду, дорогая! — сказала Сара, задерживаясь перед дверью Люси. — Помогу тебе переодеться…

— Могу ли я сообщить мистеру Сперроу о том, что с вами случилось? — спросил Филипп. — Он сейчас в лаборатории либо у себя в кабинете.

— Нет Ни за что. Он был бы раздосадован, что ему прерывают работу. Он ничем не может мне помочь сейчас Сама ему скажу, когда возвратится в комнату перед ужином.

Левой рукой Люси нажала на ручку дверей.

— Спасибо всем. Сара, если будешь так добра, я жду тебя.

— Уже иду, — Сара взяла у Драммонда чемоданчик и ступила на порог. — Я могу ведь пройти к себе через твою комнату. Не забыть бы только потом спуститься и дать распоряжение прислуге, в смысле, Норе, так как сегодня суббота и Кейт отправилась отдыхать сразу после ленча.

Сара вошла, пропустив Люси, и закрыла за собой двери. Алекс улыбнулся Драммонду и приятельски помахал рукой Девису.

— Иду к себе! — сказал он. — После ужина зайду в твой кабинет.

Алекс вошел в комнату. Он остановился и полез в карман за сигаретами. В его пачке «Голд Флейк» осталось только две. Джо вспомнил, что у него есть еще одна пачка в чемодане, и вынул ее. Но этого не хватит на сегодняшний вечер и на завтра, если собираться в это время работать. Работая, Алекс много курил и гасил сигареты на половине, прикуривая часто одну от другой. Он сел за машинку.

Часы с солнечным маятником промолвили за его спиной три одинаковых, золотых слова и затихли. Алекс взглянул на лист: «Раздел первый».

Он начал размышлять. А если бы… Джо вздрогнул, но тема возвращалась непреодолимо. Тихая, старая английская усадьба, расположенная над морем и окруженная с трех сторон густым парком. В усадьбе — несколько человек: двое ученых, их жены, женщины известные на своем поприще — врач и актриса, имеющий весьма двусмысленные намерения гость из Америки, кроме того, друг со времен войны, являющийся автором детективных романов… Молодой секретарь… Любовные осложнения внутри этого маленького общества… И вдруг погибает человек… В полночь звучит выстрел. А может, не выстрел… Все просыпаются… подходят к двери… Кого не хватает?

Алекс уже знал, кого не хватает. Он написал на листке, лежащем рядом с машинкой, инициалы этого человека. Потом задумался над тем, кто его убил. Минуту Джо сидел в молчании, вычисляя мотивы и их наполнение. Некоторые из них были очевидны, другие — скрыты, но вдруг его осенила определенная мысль. Да! Это был правдивый мотив для детектива, мотив простой и ясный, но одновременно скрытый, очевидный и невидимый, отвратительный своей правдой. Да! Только этот единственный человек мог убить! Он еще раз наклонился над листочком и написал на нем две новые буквы. Джо нашел уже своего убийцу. Разумеется, нужно будет изменить характеристики участвующих, может, их профессии, возраст, положение усадьбы и еще несколько более мелких деталей. Но проблема в целом звучала очень красиво.

Алекс склонился над столом. Взял новый листок и начал приблизительно разбивать будущую книгу на части. Ложные следы, алиби, мотивы убийства. Да, каждый из этих людей должен иметь, что сказать. А убийца будет только один… может быть, только один: именно этот.

— Есть он у меня! — Алекс потер руки. Он уже знал, что книга будет в скором времени написана.

Добавить комментарий