vldmrvch.ru

Дело Акунина

Для того чтобы разобраться в феномене Б. Акунина, надо быть отцом Брауном или хотя бы обладать его пронзительным, свободным от всякой предубежденности зрением, в новелле Скандальное происшествие с отцом Брауном священник-детектив подпортил свою репутацию, оказавшись вовлеченным в историю светского адюльтера. Некая Гипатия Поттер изменила мужу-финансисту с романтиком-поэтом. А священник был уличен в пособничестве разврату, хотя на самом деле, всячески заботился о нерушимости семейного очага. Просто, руководствуясь не подвергаемыми сомнению стереотипами никто из свидетелей скандала не мог предположить, что финансист из Питсбурга с пошлой фамилией Поттер может быть кудряв и строен, как Антиной, а поэт со знойным именем Рудель Романес походить в жизни на борова с зонтиком. Так и в нашем случае. Все убеждены, что интеллектуал Григорий Чхартишвили, одержимый комплексом русского Умберто Эко (хотя, по сравнению с Акуниным, Эко невероятно тосклив), выдумал детективщика Б. Акунина. Признание в том, что он и есть отец Акунина, из него буквально вымогали масс-медиа, а в день, когда покаяние совершилось, оно затмило многие горячие политические новости. Но, собственно говоря, помимо признания Чхартишвили, мы никакими доказательствами его идентичности с Акуниным не обладаем, а приговор, как известно, не может строиться только на признании обвиняемого: не 37-й, чай, год. Стилистическую экспертизу никто не проводил, образчиков художественной прозы Чхартишвили не существует, да и какая вера компьютерам после того, как они подтвердили, что Тихий Дон написал Шолохов. Во-вторых, главное доказательство фантомности Акунина – то, что его никто не видел. Ну и что? Бакина тоже никто не видел, но в его реальности сомнений, почему-то, не возникает. Бушков (если обращаться к жанровому пространству криминального романа) тоже интервью долгое время не давал, сидел себе ровно в Шантарске. Потом, к сожалению, разговорился. В-третьих, предположение о том, что под маской Акунина скрывается литературовед или культуролог, было принято читающими кругами априори, основываясь на изумительной точности реконструкции старомосковского быта и тонкого знания японской культуры. Чхартишвили — японист, но не краевед. Кроме того, эту точность и тонкость оценили люди, в данных областях гуманитарного знания отнюдь не специализирующиеся: эксперты, насколько мне известно, не высказывались. Не иллюзия ли это, не мистификация ли очередная? Не будучи ни японистом, ни краеведом, ни литературоведом даже, я, тем не менее, спотыкаюсь о некоторые блохи. Например, в Коронации, действие которой происходит в 1896 году, московских душегубов походя именуют апашами. Но на самом деле апашами стали называть себя уличные банды из парижского района Бельвиль только 1900 года, после триумфальных гастролей Шоу Дикого Запада, которое привез во Францию легендарный Буффало Билл, полковник Уильям Т. Коди. Уверен, что это не единственное отступление от пресловутой точности. Да и кого, она, в конце концов, интересует. Только исконно русское уважение к человеку, который все прочитал и все знает, и не менее традиционное недоверие к жанру детектива, нуждающемуся в каких-то дополнительных алиби, способно объяснить эту бессмысленную апологию исторической точности. Сколько чернил было пролито, например, во славу Пикуля, которому годы, проведенные в библиотеках, на пользу, увы, не пошли.

The-case-Akunin

Поэтому не будем торопиться и верить Чхартишвили на слово. Имеют еще две гипотезы: или замечательный прозаик Борис Акунин выдумал литературоведа и переводчика Григория Чхартишвили, или — вспомним знаменитую легенду о чемоданчике с рукописями или полевой сумке убитого офицера — наш интеллектуал публикует каким-то образом попавшее к нему в руки литературное наследство неведомого гения, в пользу этой второй гипотезы говорит и необычайная плодовитость Акунина. Азазель был сдан в печать в издательстве Захаров 19 января 1998 года — всего ничего тому назад, а с тех пор появилось еще семь романов об Эрасте Фандорине. Догадываюсь, что Чхартишвили — человек крайне занятой, заместитель главного редактора Иностранной литературы, как-никак. A романы, подписанные Акуниным, выходят один за другим и сохраняют черты несомненного авторства, ни о какой конвейерной сборке речи и быть не может. Более того: вопреки закону серийности их качество не идет по нисходящей. После некоторого зависания в середине цикла романов о Фандорине появляется заключительный текст Коронация, возможно, лучший в серии, и тут же запускается второй цикл — о сестре Пелагии, публикуется и Чайка в Новом мире, и новогодний рассказ в Известиях. Кстати, Чайка ставит, прежде всего, тот же вопрос, которым задаемся и мы, а именно вопрос об авторстве. Поскольку преступление, как известно, есть род изящных искусств, у него, как и у романа, есть свой автор. Акунин дразнит читателей, одинаково убедительно доказывая, что убийцей может оказаться любой из чеховских персонажей. Не содержится ли в Чайке некий ключ к тайне подлинного авторства произведений Акунина? Нет ли потайного смысла в беглом упоминании родства фон Дорна с Фандориным?

Признаюсь, что для меня феномен Акунина остается в значительной степени загадкой, и данная статья ни в коем случае не претендует на ее разрешение. Это не дотошный анализ пресловутого феномена, а всего лишь попытка зафиксировать какие-то его грани, более или менее внятные для меня.

Акунин уже заслужил гневные, если не злобные, упреки в охранительной тенденции, в прославлении царской охранки, в том, что он выполняет социальный заказ на новое государственничество и сугубо антиисторические стенания по России, которую мы потеряли. В строку ему ставится всякое лыко: и мотив тайных обществ в Азазеле, и нерусские имена злодеев, и чеченец-киллер из Смерти Ахиллеса. Чуть ли не духовный двойник Никиты Михалкова получается. Но недаром в одной телевизионной передаче Чхартишвили был сведен именно с Михалковым как его оппонент. Акунин — анти-Михалков, а его Коронация — анти-Сибирский цирюльник. Обличителей вводит в заблуждение исторический антураж романов и то, что тенденция историософского и вполне себе охранительного детектива в России действительно существует. Возникла она на переломе от застоя к перестройке. Достаточно вспомнить экранизацию Павлом Чухраем алдановского Ключа (1992) или фильм Виталия Мельникова Первая встреча, последняя встреча (1987), где исконный сыщик боролся с немецкими агентами, замыслившими погубить русского самородка, который такое оружие придумал, что, кабы не инородцы, мы бы и Берлин в августе 14-го взяли, и революции бы никакой не было. Или — бесконечные романы некоего Лаврова, публиковавшиеся, как в доброе старое время, в фельетонной форме на страницах Московского комсомольца. Если хотите поближе познакомиться с по-настоящему охранительным, даже мракобесным ретро-детективом, почитайте последний роман Бушкова Дикое золото и почувствуйте разницу.

Романы же Акунина принадлежат по своим формальным характеристикам к традиции поздневикторианского и поствикторианского детектива. Они органично, без подмигивания, вобрали в себя опыт всех без исключения классиков жанра. Придворный камердинер, от лица которого ведется повествование в Коронации, — родной брат Габриэля Беттереджа из Лунного камня Уилки Коллинза, а Пелагея — явная родственница отца Брауна, по-сестрински поделившая его мудрость с владыкой Митрофанием (именно традицией Честертона, а вовсе не клерикализмом автора объясняется духовный сан его новых героев). Эраст Фандорин сконструирован по тем же принципам, что и Шерлок Холмс. Ведь Холмса как бы и нет, он складывается для читателя в целостный образ через аккумуляцию внешних характеристик, привычек и причуд: скрипка, кокаин, страсть к переодеванию, тайна раненой личной жизни, ну еще — из револьвера пострелять в запертой комнате. Фандорин же — совокупность рано поседевших висков, заикания, самурайского кодекса и везения в игре при полной невезухе в любви, у Левиафана есть конкретный литературный прототип — повестушка Конан-Дойля, где действие также происходит на трансатлантическом лайнере, а часть текста представляет собой дневник убийцы, у Фандорина есть и свой профессор Мориарти — доктор Линдт, который, кстати, в Коронации буквально следует честертоновскому принципу из Сломанной шпаги: Где умный человек прячет лист? В лесу. Если нет леса, он его сажает. И, если ему надо спрятать мертвый лист, он сажает мертвый лес. А если ему надо спрятать мертвое тело, он прячет его под грудой мертвых тел. Так и доктор Линдт, спасаясь от преследования, провоцирует давку на Ходынском поле и попутно закалывает двух своих сообщников. Кстати, при русской вере в печатное слово, наверняка найдутся люди, которые примут за чистую монету акунинское объяснение Ходынки — раскрыта еще одна тайна истории. Если покопаться, можно найти еще множество внутренних рифм, но ключевое слово уже произнесено, и это слово — викторианство.

Акунин выбирает эпоху и круг литературных ассоциаций именно потому, что финал XIX века, а прежде всего царствование Александра III — русское викторианство. То есть время длительной стабильности, гнета незыблемых традиций, под которым — не нарушая внешне плавности линий эпохи — складывается новая мораль. Вызревают грядущие грозы. Ритуал еще соблюдается, но даже для чтящих его он уже невыносим и смешон. Эпоха выгнивает изнутри, достаточно легкого толчка, чтобы она рассыпалась в прах, но этот толчок покажется полной неожиданностью даже для тех, кто его бессознательно готовит. Из викторианской оболочки уже выламывается чужой — XX век. Сфера преступления в викторианском обществе — идеальный индикатор общественного неблагополучия. Недаром именно с викторианской эпохой связаны в британской традиции наиболее зловещие мифы: Джек-потрошитель (которого, в конце концов, разоблачил именно Фандорин), доктор Джекиль и мистер Хайд, человек-слон, врачи, похищавшие тела для медицинских опытов. Нина Берберова замечательно писала по этому поводу в Железной женщине: Стыд для поздних викторианцев был тучей, непрерывно тяготевшей над ними в еще гораздо более сильной степени, чем над ранними викторианцами. Стыд их всегда был связан с тайной — личной, семейной, групповой, общественной или даже всенародной, то есть отечественной. Была ли это дурная болезнь дедушки, подхваченная в молодости, или самоубийство племянника, или незаконный ребенок сестры, или безумие тетки, или это был скандал в карточном клубе, где человек был членом много лет, или ренегатство товарища по партии, все должно было храниться в тайне, чтобы не было стыда, а если родиной была проиграна война или случился национальный позорто единственный способ вычеркнуть этот факт из памяти — не говорить о нем, не слушать, не думать о нем, забыть его. Стыд, вернее желание избежать стыда, приводят к преступлению. Постыдна смерть Ахиллеса в объятиях легкомысленной дамы, постыдно похищение царственного ребенка в Коронации. Необходимость скрывать постыдное в конце концов и приводит Фандорина к разочарованию в государевой службе, и ему остается только бессильно наблюдать, как развивается последний из романофф.

И тут романы Акунина, помимо своего несомненного жанрового совершенства, приобретают черты неожиданного злободневного трактата о русской государственности. Это отнюдь не памфлет, не травестирование настоящего под прошлое. Многочисленные детали, непосредственно ссылающие ко дню сегодняшнему — самоуправство московского градоначальника, финансовые пирамиды, гомосексуальные клубы, чеченский фактор, — не раздражают, поскольку они — всего лишь орнамент по краям общей концепции, в Коронации знаком обреченности династии становится похищение и убийство царственного ребенка в разгар коронационных торжеств. Принято плакать о судьбе детей Николая II, расстрелянных вместе с ним. И точно так же принято забывать, что в основе царствования Романовых — другой невинно замученный ребенок, повешенный сын Марины Мнишек. Акунин сжимает историческое время, 300 лет сводит к 30. Романовы обречены, поскольку их видимое благополучие покоится на постыдной тайне — убийстве ребенка. Кто виновен в нем — неважно, расплачиваться будут все. Неважно, посылал ли Борис Годунов киллеров к царевичу Дмитрию, но постыдная тайна кровавого мальчика свела его в могилу. И неважно, кто взрывал дома в Москве, но постыдная тайна сентябрьских взрывов 1999 года будет родовым проклятием царствования, начинающегося на наших глазах, к заре которого как раз и поспел последний роман о Фандорине.

И тут произносится второе, после викторианства, ключевое слово — провокация. Фактор провокации во многом определяет развитие новейшей истории России. На каждом историческом переломе вылезает морда маленького человека, провокатора, одного движения, одного нажатия курка которого (даже не заказанного, а от души провокаторской идущего) достаточно, чтобы история пошла так, как она пошла: Гапон, Азеф, Богров, Блюмкин, Леонид Николаев, Басаев. Статский советник — роман не о террористах, но о провокации. И Пелагия и белый бульдог — также роман о провокации во благо государства. Акунин вступает здесь в полемику ни более ни менее как с Бесами (точнее говоря, не с оригинальным романом Достоевского, а с его пошлой политической мифологизацией в последние полтора десятилетия) и выводит настоящих бесов российской государственности. Акунин здесь играет всерьез. Зловещая троица, чуть было не разрушившая устоявшийся быт Заволжска, Владимир Львович Бубенцов, Тихон Иеремеевич Спасенный и Мурад, — воплощение вневременных и неистребимых столпов Государства Российского. Бюрократ-карьерист, святоша-идеолог и наивный убийца-нацмен, становящийся, в конце концов, идеальным козлом отпущения, и посылает их на государственную охоту не кто иной, как Победоносцев, в котором Достоевский как раз и видел спасителя от бесов. Бесы же подкрались незаметно, откуда их никто не ожидал.

Поразительно то, что не только литературное качество романов Акунина не слабеет, а, напротив, крепнет, но и то, что его историософский проект развивается величественно-неторопливо. Акунин — писатель, развивающийся органически, и это — самый главный аргумент в пользу его автономного существования. Читатель уже приучен к его стилю, сроднился с Фандориным и Пелагией и способен по капле, по чуть-чуть принимать — если, конечно, заметит — и культур-политическую философию Акунина. Он не торопится, словно пишет свои романы долгими зимними вечерами 1913 года, еще не зная, что готовит грядущий август.

Михаил Трофименков
Новая русская книга №3(4), 2000

Об авторе
Поделитесь этой записью
Оставить свой комментарий

Пожалуйста, введите ваше имя

Ваше имя необходимо

Пожалуйста, введите действующий адрес электронной почты

Электронная почта необходима

Введите свое сообщение

Детективный метод © 2016 Все права защищены

Детективный метод. История детектива в кино и литературе