Самая страшная история

В оценке и восприятии критиками «Святилища» поистине роковую роль сыграло утверждение самого Фолкнера, который начал предисловие к роману с заявления, что в его основе лежит «дешевая идея», что он «придумал самую устрашающую историю, которую только можно себе представить», и написал ее в течение трех недель, руководствуясь единственным соображением: коммерческим успехом книги (Faulkner W. Essays, speeches and public letters. New York, 1965, p. 176). Только значительно позднее исследователи обратили внимание на другое место предисловия, где писатель говорит о том, как дорого заплатил он за «привилегию переписать ее (книгу. — А. С.) заново с тем, чтобы попытаться сделать из нее нечто такое, что не слишком бы позорило «Шум и ярость» и «На смертном одре»» (Faulkner W. Essays, speeches and public letters. New York, 1965, p. 177). И лишь совсем недавно стало известно еще одно высказывание писателя из неопубликованной части его бесед со студентами Виргинского университета: «Я переписал книгу и сделал все, что мог, чтобы она была честной книгой. Я стыдился той, первой попытки, потому что она была единственным случаем, когда я предал… ну, что ж, назовем это Музой… Но я сделал все, что мог, и теперь я не стыжусь книги»1.

В настоящее время, когда предпринято тщательное изучение рукописи романа и истории его публикации, есть все основания полагать, что предисловие Фолкнера к «Святилищу» в своей первой части содержит немалую долю преувеличения.

Начать с того, что в рукописи «Святилища» Фолкнер по многу раз переделывал и менял местами отдельные эпизоды, на что ушло не три недели, а пять месяцев напряженного труда2. В ноябре 1930 года, получив из издательства гранки романа, он практически переписал его заново, добавив ряд новых эпизодов, в том числе сцену расправы толпы с Ли Гудвином3.

Не менее показательно и то обстоятельство, что писатель совсем не «придумал» «устрашающую историю», положенную в основу сюжета «Святилища»; он услышал ее в одном из ночных клубов Мемфиса, который не без основания считался в ту пору столицей преступного мира США, оспаривая первенство у Чикаго. Этот рассказ не просто поразил воображение Фолкнера.

Как справедливо указывает Блотнер, в его сознании не могли не возникнуть прямые аналогии между злом, гнездившимся в подпольном мире мемфисского «дна», и коррупцией, царившей в «высших сферах»‚ — слишком свежи еще были воспоминания о сенсационном процессе губернатора штата Миссисипи Ли Рассела, который обвинялся во взяточничестве и лжесвидетельстве4, и о многочисленных скандалах, дискредитировавших административный аппарат президента США Уоррена Гардинга5.

Не случайно, на наш взгляд, в романе «Святилище» сенатор Кларенс Сноупс станет связующим звеном между содержательницей мемфисского публичного дома, где находится Темпл Дрейк, и официальными лицами, ведущими следствие по делу Гудвина.

С другой стороны, Блотнер приводит многочисленные случаи насилия и судов Линча, которые имели место в 1920-х годах в округе Лафайет и Оксфорде, и приходит к выводу, что писателю не стоило большого труда связать преступную деятельность мемфисского гангстера Лупоглазого с провинциальной средой Иокнапатофы6.

Действие «Святилища» начинается в полуразвалившейся плантаторской усадьбе, расположенной в восьми милях от Джефферсона, Здесь живет бутлегер Ли Гудвин, снабжающий виски как респектабельных граждан Джефферсона, так и притоны Мемфиса; здесь, на этой «нейтральной» территории перекрещиваются жизненные пути мемфисского гангстера Лупоглазого и дочери почтенного судьи Темпл Дрейк, которая оказалась брошенной на произвол судьбы своим спутником, «джентльменом из Виргинии» Говэном Стивенсом. Лупоглазый, убив подручного Гудвина Томми, насилует Темпл и увозит ее в мемфисский публичный дом, а Гудвин, обвиненный в убийстве, оказывается в тюрьме в Джефферсоне.

Такова «жестокая» завязка романа. Но истинно жестокие ситуации возникнут в нем гораздо позднее, когда богобоязненные джефферсоновские дамы заставят хозяина гостиницы вышвырнуть на улицу жену Гудвина Руби с умирающим ребенком, когда Темпл Дрейк появится на суде в качестве свидетельницы и обвинит Гудвина в насилии и убийстве, когда, наконец, джефферсоновские обыватели, пылая праведным гневом, вытащат Гудвина из тюрьмы и сожгут его на городской площади.

Исследователи Фолкнера немало потрудились над тем, чтобы доказать, что образ Лупоглазого воплощает зло, — тезис, не требующий, на наш взгляд, доказательств. Лупоглазый возникает в самом начале романа как мрачное черное пятно: черный костюм, лишенные всякого выражения глаза, похожие на две черные резиновые кнопки, бескровное, мертвое лицо без подбородка, напоминающее лицо восковой куклы, забытой у огня. «Он и пахнет черным, — думает Хорес Бенбоу. — Он пахнет, как черная жидкость, которая хлынула изо рта Бовари на ее свадебную вуаль, когда они подняли ей голову» (Faulkner W. Sanctuary. Harmondsworth, 1947, p. З). Этот достаточно зловещий набор деталей остается неизменным до конца романа. Но здесь нет глубины, все на поверхности, и Фолкнер специально подчеркивает это обстоятельство, сравнивая Лупоглазого с фигуркой, вырезанной из штампованной жести, блестящая поверхность которой только кажется бездонной.

Гораздо сложнее образ Темпл Дрейк, показанный в движении и внутреннем развитии.

Лупоглазый олицетворяет преступный мир, и зло, которое он воплощает, является естественным порождением общественного «дна». Его жертва, напротив, принадлежит к самым респектабельным слоям общества. «Мой отец — судья»‚ — передразнивают Темпл студенты на перроне вокзала, где она встречается с Говэном Стивенсом, «мой отец — судья», — снова и снова повторяет она, очутившись в притоне бутлегеров. Тем более разительным является ее превращение. Когда Хорес Бенбоу приезжает в Мемфис, чтобы убедить Темпл выступить на суде и спасти Гудвина, он видит перед собой неряшливое, физически и нравственно спустившееся существо: «растрепанные волосы, опухшее лицо, два пятна румян на щеках и грубо накрашенный рот». Более того, слушая ее «живой, непринужденный монолог, на который способны женщины, когда они сознают себя в самом центре сцены», Хорес внезапно понимает, что она «рассказывает о случившемся с подлинной гордостью и своего рода наивным тщеславием» (Faulkner W. Sanctuary. Harmondsworth, 1947, p. 127).

Это превращение невозможно объяснить ни тяжелой травмой, ни окружением, в которое Темпл попадает в Мемфисе — слишком быстро она к нему приспосабливается. Совершенно очевидно, что внешние события являются только толчком, который приводит в действие какие-то внутренние, заложенные в ней изначально качества, получающие в новых условиях возможность свободного проявления.

Еще при первом знакомстве с героиней романа нас настораживают некоторые детали, явно не вяжущиеся с традиционным образом «девицы из хорошей семьи». «Дерзкий накрашенный рот», «холодный, хищный, сдержанный взгляд», ее имя, нацарапанное на стене общественной уборной, — все это воспринимается как «отчаянный и неистовый знак опасности». И если нежелание Темпл последовать совету Руби и немедленно покинуть дом Гудвина еще как-то можно объяснить испугом, растерянностью, то в сценах с гангстером Редом она предстает во всей наготе своего естественного «я» как грубое, похотливое чудовище, посылающее любовника на смерть ради удовлетворения собственной прихоти.

Однако отнюдь не низменные инстинкты героини определяют ее последний шаг — предательство, и заставляют ее выступить на суде с заведомо ложным обвинением.

Писатель нигде прямо не говорит о мотивах, побудивших Темпл лжесвидетельствовать, и критики выдвигают множество версий, пытаясь ответить на вопрос, почему она решила «пожертвовать» Гудвином. Однако ни тщательное сопоставление дат с целью выяснить, что могло произойти в течение нескольких дней между убийством Реда в Мемфисе и началом судебного процесса в Джефферсоне, ни заключения профессиональных юристов и врачей-психологов не проясняют проблему. Между тем она решается, на наш взгляд, достаточно просто, ибо именно в эпизоде суда со всей очевидностью обнаруживается, сколь «прочно связана героиня со своей средой. Возвращение в Джефферсон означает для нее возвращение к привычной, роли, весьма выгодно оттененной ореолом жертвы. Лупоглазый, мемфисские притоны, Ред — все это осталось позади. Она снова дочь судьи; ее устами респектабельное общество Джефферсона выносит приговор «самогонщику» Гудвину и его «шлюхе» Руби Ламар.

Для того чтобы выделить, подчеркнуть жесточайшую иронию этой ситуации, Фолкнер прибегает к обычному для него приему параллелизма, «дублируя» образ Темпл Дрейк другим женским образом. Это — Нарцисса Сарторис, уже знакомая нам по роману «Поверженные знамена», сестра Хореса Бенбоу и вдова Баярда Сарториса.

В глазах джефферсоновской общины Нарцисса воплощает нравственный идеал истинной «южной леди». Немалую роль играют здесь ее принадлежность к одной из «лучших семей», десятилетнее вдовство, решение целиком посвятить себя воспитанию сына. Пользуясь безукоризненной репутацией, она выступает в роли хранительницы моральных устоев обнаруживает при этом такой же цинизм, глубочайшую безнравственность и полное отсутствие элементарной человечности, как и Темпл Дрейк7.

Доминирующая черта образа Нарциссы — ее «безмятежность». Она подчеркнута неизменно белым платьем, гладкой прической; ее лицо, голос, движения словно излучают тишину и покой. Однако от этой «безмятежности» не остается и следа, когда Хорес пытается помочь Руби Ламар и ее больному ребенку найти пристанище в Джефферсоне. Нарцисса не только не разрешает ему поселить «эту проститутку» в доме Бенбоу, хотя сама уже давно там не живет; она разглашает по всему Джефферсону, что Руби — незаконная жена Гудвина и, пользуясь своим влиянием, заставляет дам из церковного комитета обратиться к хозяину гостиницы с требованием изгнать Руби и оттуда. Нарцисса не останавливается ни перед чем: ни перед доносом, ни перед откровенным предательством. Убедившись, что брат не желает отказаться от защиты Гудвина и взял Руби под свое покровительство, она является к прокурору и сообщает ему о поездке Хореса в Мемфис. Перед ней даже не возникает вопрос, виновен ли Гудвин. Ей важно одно: чем скорее его повесят, тем раньше имя Бенбоу перестанет фигурировать в деле какого-то «самогонщика».

Тесная связь Нарциссы с джефферсоновской общиной подчеркнута в романе неоднократно. «Я живу здесь, в этом городе, и я здесь останусь… Это мой дом, где я должна жить до самой смерти. Где я родилась» (Faulkner W. Sanctuary. Harmondsworth, 1947, p. 107-108), — заявляет она брату. Ее позиция — это позиция всех уважающих себя джефферсоновцев, ревностно оберегающих чистоту «свободной демократически-протестантской атмосферы йокнапатофского округа». Во имя этой «чистоты» они сжигают на костре «осквернителя» Ли Гудвина, не испытывая никаких сомнений нравственного порядка. Моральный кодекс южной общины оправдывает любую ложь, предательство, беззаконие, убийство, коль скоро они направлены на защиту мифов «традиционного общества».

В своих интервью писатель неоднократно подчеркивал, что американский Юг — «единственный по-настоящему аутентичный район Соединенных Штатов», где «все еще существует нерасторжимая связь между человеком и его окружением», где сохранились узы кровного родства и клановой принадлежности, где имеется «общий взгляд на жизнь и общая мораль» (Lion in the garden: Interview with William Faulkner. New York, 1968, p. 72, 191). Принципиальное отличие его позиции от позиции южных аграриев в 1930-х годах заключается в том, что он отчетливо сознавал и оборотную сторону этих специфических черт южного общества. Как никто другой из его соотечественников, он понимал, что «общий взгляд на жизнь и общая мораль» слишком часто оборачиваются косностью и нетерпимостью, граничащей с фанатизмом, а тираническая власть религиозных, расовых и сословных предрассудков в сочетании с патриархальным радушием и добрососедской простотой отношений создают поистине «изуверский парадокс», опровергающий миф о добром, старом Диксиленде.

  1. Blotner J. Faulkner: A biography. New York, 1974, vol. 1. Notes, p. 98.
  2. Первая страница рукописи «Святилища» помечена январем 1929 года, последняя — 25 мая 1929 года.
  3. Следует заметить, что гранки романа были для Фолкнера полной неожиданностью. Он полагал, что «Святилище» не принято к печати, ибо, когда издатель Г. Смит прочитал рукопись романа, он заявил: «Великий боже, я не могу это опубликовать. Мы оба сядем в тюрьму» (Lion in the garden: Interview with William Faulkner. New York, 1968, p. 54).
  4. У Фолкнера, как и у многих оксфордцев, были с Ли Расселом особые счеты. Дело в том, что Рассел, сын фермера, «деревенщина», как его презрительно называли, не был принят ни в одно из студенческих обществ, когда он учился в университете штата Миссисипи. Вступив на пост губернатора в 1920 году, он немедленно предпринял ряд мер по запрещению студенческих организаций. В знак протеста многие студенты покинули университет. Среди них был и Фолкнер.
  5. Известно, например, что по просьбе министра внутренних дел Фолла Гардинг подписал приказ о передаче нефтяных правительственных резервов в Калифорнии и Вайоминге в ведение министерства внутренних дел. Позднее выяснилось, что Фолл сдал в аренду эти резервы своим друзьям Э. Дохени и Г. Синклеру, получив от них взятку в несколько сотен тысяч долларов. В похищении 250 тысяч долларов был уличен директор бюро ветеранов Г. Форбс, а личный друг президента министр юстиции Догерти обвинялся в обмане правительства путем незаконных махинаций с иностранной собственностью, и только личные связи спасли его от тюрьмы (см.: Очерки новой и новейшей истории США. М., 1960. Т. 2, с. 47).
  6. Blotner J. Faulkner: A biography. New York, 1974, p. 609.
  7. Не представляет сомнения, что, когда писатель обратился к образу Нарциссы в романе «Святилище», он сознательно или бессознательно отталкивался от тех фактов ее истории, которые были изложены им ранее. В романе «поверженные знамена» Нарцисса получает анонимные письма непристойного содержания и вопреки совету мисс Дженни не уничтожает их, а хранит у себя. Автором писем является Байрон Сноупс. Совершив ограбление банка Сарторисов, он бежит из Джефферсона, выкрав предварительно свои письма. Летом 1929 года Фолкнер продолжил эту историю в рассказе, который вышел в переработанном виде в 1933 году под названием «Жила-была королева» (“There was a queen”) В этом рассказе обладателем писем становится агент ФБР, ведущий расследование по делу об ограблении банка. Он шантажирует Нарциссу, и она отдается ему, чтобы получить письма обратно и таким образом сохранить свое «честное» имя. Любопытно, что аналогичный сюжетный ход писатель использовал впоследствии в «Реквиема по монахине» (Reqiem for a nun, 1951), посвященном судьбе Темпл Дрейк.

Добавить комментарий