Эшенден. Часть первая

Содержание

R.

Война застала писателя Эшендена за границей, и лишь в начале сентября ему удалось вернуться в Англию. Вскоре после этого он оказался на приеме, где его представили полковнику средних лет, имени которого он не расслышал. Они обменялись двумя-тремя фразами, а когда Эшенден собрался уходить, полковник подошел к нему и сказал:

— Послушайте, я буду очень рад, если вы найдете время навестить меня. Я хотел бы с вами поговорить.

— Конечно, — ответил Эшенден, — сейчас я совершенно свободен.

— Приходите завтра в одиннадцать.

— Хорошо.

— Тогда я запишу вам свой адрес. У вас есть визитная карточка?

Эшенден дал ему свою визитку, и полковник нацарапал на ней адрес. Следующим утром он шел по улице с простыми краснокирпичными домами, в той части Лондона, что когда-то считалась престижной, но потом захирела. На доме под нужным ему номером висело объявление о продаже. Жалюзи были опущены, и казалось, что в доме никто не живет. Эшенден дернул за колокольчик, и, к его немалому удивлению, дверь немедленно отворилась. Сержант, открывший ему, ничего не спросив, сразу повел его в дом. Они прошли в узкую длинную комнату — ранее, очевидно, столовую. Соседство ярких цветистых обоев и облупленной казенной мебели выглядело нелепо. Так часто бывает после визита судебных исполнителей.

Вчерашний полковник поднялся из-за стола и пожал гостю руку. Это был крепкий человек выше среднего роста, с желтым, иссеченным морщинами лицом, жидкими седыми волосами и усами щеткой. Близко посаженные серые усталые глаза едва заметно косили, что придавало его лицу слегка лукавое выражение. Манеры у него были самые приятные, но с первого взгляда сложно было бы проникнуться к нему любовью или доверием. Впоследствии Эшенден узнал, что в британском разведывательном управлении он засекречен под буквой «R».

Они беседовали довольно долго, полковник задал Эшендену немало вопросов, а потом заявил, что у него есть все данные для роли разведчика. Эшенден знает несколько европейских языков, а его профессия послужит отличным прикрытием: под предлогом сбора материала для новой книги он сможет посетить любую из нейтральных стран.

— А вы и вправду сможете собрать ценный материал, который очень пригодится вам в работе, — убеждал полковник.

— Да я и не возражаю, — отвечал Эшенден.

— Я расскажу вам один случай, который произошел на днях, и я могу поручиться за его подлинность. Это отличный сюжет для детектива. Один французский дипломат отправился в Ниццу поправить здоровье после простуды. С собой у него была папка с важными документами. Ну и вот, через день или два после приезда он встретил в ресторане некую даму. Танцы, все прочее — и он пригласил ее к себе в гостиницу. Когда же на следующее утро проснулся, ни дамы, ни папки с документами не было. По его словам, они выпивали в номере. Она улучила момент, когда он отвернулся, и подсыпала ему в бокал какое-то сильнодействующее снотворное.

R. взглянул на Эшендена с победным блеском в косых глазах:

— Интригующе, не правда ли?

— И вы утверждаете, что это случилось на днях?

— Ну… Неделю назад.

— Невероятно! — вскричал Эшенден. — Да писатели эксплуатируют этот сюжет уже тысячу лет! Вы хотите сказать, что мы настолько опередили жизнь?

R. смутился:

— Ну… раз вы сомневаетесь, я могу назвать имена, даты… Поверьте, союзники имеют большие неприятности от пропажи этой папки.

— Знаете ли, сэр, если в секретных службах только это и происходит, — вздохнул с улыбкой Эшенден, — то, боюсь, они плохой источник вдохновения. Банальнее фабулы не придумаешь. Из нее высосали все без остатка.

Впрочем, договорились они быстро. Уже завтра Эшендену надлежало ехать в Женеву. На прощание R. сказал с нарочитой непринужденностью, что придавало его словам особый вес:

— Я хочу, чтобы вы усвоили одну вещь, прежде чем приступить к работе. В случае удачного исхода дела — не ждите благодарности и не ждите помощи, если попадете в беду. Устраивают вас такие условия?

— На все сто.

— Ну, тогда желаю удачи.

Эшенден. Часть первая

 

Обыск

Однажды вечером Эшенден возвращался в Женеву. Штормило, с гор дул сильный порывистый ветер, но маленький пузатый пароходик упрямо карабкался вперед по волнам взбесившегося озера. Потоки дождя, заносимые ветром на палубу, давно превратили ее в каток, но продолжали хлестать, как из шланга, который забыли отключить от водопроводной трубы.

Эшенден ездил во Францию, чтобы написать и отправить сообщение. За два дня до того в номер к нему совершенно неожиданно явился агент-индиец. Инструкция допускала это лишь в случае крайней необходимости. Агент сообщил, что из Берлина прибыл бенгалец, состоящий на службе в немецкой разведке. У него с собой трость черного бамбука, в которой спрятаны документы, представляющие интерес для правительства Великобритании. В это время в Индии происходили беспорядки, что было на руку англичанам, так как это оправдывало присутствие их войск и давало повод прислать из Франции подкрепление. Англичане и сами под шумок активно мутили воду. Бенгальца под благовидным предлогом задержали в Берне, но трость с документами не нашли. Агент Эшендена был очень толковый человек, который имел обширные связи среди своих соотечественников за границей, недовольных политикой метрополии. Ему удалось выяснить, что перед поездкой в Берн бенгалец оставил трость на вокзале в Цюрихе, в камере хранения. Пока он сидел в тюрьме и ждал суда, немцы пытались вернуть себе трость. Не имея возможности сделать это легально, они решили предпринять ночное нападение на вокзал. Это был дерзкий и прямолинейный ход. Услышав о нем, Эшенден даже ощутил приятное волнение, ибо его работа была непередаваемо скучна. Налет должен был состояться в два часа той же ночью, и требовалось немедленно сообщить об этом британскому консулу в Берне. Конечно, о том, чтобы воспользоваться телеграфом или телефоном, не могло быть и речи. Индийца посылать тоже было нельзя. Придя к Эшендену, он подверг себя смертельному риску. Вполне вероятно, что его зарежут и бросят в озеро, едва он выйдет из гостиницы. Оставалось только ехать самому.

Эшенден надел шляпу, пальто и побежал вниз. На улице он вскочил в такси и поехал на вокзал. Четыре часа спустя он звонил в дверь британского консульства в Берне. Здесь об Эшендене знал только один человек. Когда ему открыли, он назвал его имя. Вышел высокий незнакомец усталого вида и пригласил его в кабинет. Эшенден объяснил, в чем дело. Незнакомец взглянул на часы.

— Слишком поздно, — сказал он. — Сами мы уже не успеем добраться до Цюриха. — Помолчав, он добавил: — Придется поручить это швейцарским властям. Будьте уверены, они оцепят вокзал, и налетчики останутся ни с чем. А вам лучше сейчас же возвращаться в Женеву.

Пожав гостю руку, он проводил его до дверей. Чем все закончится — Эшендену знать не полагалось. Будучи лишь маленьким винтиком в большом сложном механизме, он обречен был оставаться в неведении относительно конечного результата. Он лишь производил некие действия в начале или, может быть, в середине — даже этого он не знал наверняка. От работы у него оставалось чувство неудовлетворенности, досады, как после чтения современного романа, который состоит из ряда бессвязных эпизодов, которые читатель сам должен нанизать на нить повествования.

Несмотря на пальто и кашне, ветер пронизывал Эшендена до костей. Внутри, в салоне, было тепло, горел свет, можно было читать, но он не решался заходить туда, опасаясь столкнуться со знакомыми. Постоянные пассажиры парохода, узнав его, могли задаться мыслью, чего это он так часто курсирует между Швейцарией и Францией. Поэтому Эшенден, дрожа, коротал время на темной палубе. Пошел снег. Эшенден смотрел в сторону Женевы, надеясь различить огни, но в темноте, перемешанной со снежной кашей, не было видно ни зги. Озеро Леман, в погожие дни такое тихое и ручное, точно искусственный пруд во французском садике, стало теперь грозным и неверным, как море. Эшенден представлял себе, как вернется в отель, в гостиной зажгут огонь… Он примет горячую ванну, сядет ужинать у камина в пижаме и халате… Поистине стоит пускаться в шторм по озеру, если наградой будет приятный вечер в одиночестве с книгой и трубкой… Два матроса протопали мимо, отворачиваясь от снега с дождем, бившего им

в лица, один крикнул: «Nous arrivons!»1. Они прошли к борту, вытащили щит, освобождая проем для трапа. Теперь впереди смутно замаячили береговые огни. Через две или три минуты пароход причалил, и Эшенден в толпе других укутанных пассажиров уже ждал, пока спустят трап. Хотя ему часто приходилось совершать такие путешествия — раз в неделю он должен был ездить во Францию, где отправлял донесения и получал инструкции, — его всякий раз охватывала тревога, когда он вот так стоял и ждал. В его паспорте не было отметок о пребывании за границей — в течение рейса швейцарский пароход дважды останавливался во французских портах, но возвращался в Швейцарию. Может, он ездил в Бельвю или Лозанну? Все это так, но у Эшендена не было особой уверенности в том, что секретная полиция уже не взяла его на заметку. Если за ним следят и видели, как он сходит во Франции, отсутствие штампов в паспорте будет трудно объяснить. У него, конечно, имелась наготове легенда, но не слишком убедительная. Пусть швейцарцы и не смогут доказать, что он не простой путешественник, ему наверняка придется провести два-три дня в тюрьме, что неприятно. Потом его выставят из страны, а это неприятно вдвойне. С началом войны нейтральная Швейцария стала сценой международных интриг, ее наводнили шпионы всех мастей, ими забиты все гостиницы в крупных городах. И швейцарцы ревниво блюдут свой нейтралитет, шарахаясь от самой мысли о симпатиях к какой-либо из враждующих сторон.

Как обычно, сходящих по трапу пассажиров на пирсе встречали двое полицейских. Эшенден прошел мимо с притворно равнодушным видом, но испытал искреннее облегчение, когда его не окликнули. В темноте он быстро зашагал к гостинице. Ветер выл по-волчьи прямо в лицо. Непогода сердито срывала праздничную мишуру с улиц города. Магазины были закрыты. Редкие прохожие, перекрученные ветром, оскальзывались на ледяных тротуарах. Цивилизация, будто устыдясь своей фальши, трусливо отступила перед естественной яростью сил природы.

Гостиница фасадом выходила на озеро. Когда мальчик-коридорный открыл ему дверь, в холл, опережая его, ворвался вихрь — бумаги, лежавшие на стойке портье, закружились в воздухе. Яркий свет ослепил Эшендена. Он спросил, нет ли писем. Писем не было. Когда он уже собирался войти в лифт, портье сказал, что в номере его ожидают два господина. Чаевые, на которые был щедр постоялец, не пропали даром.

— Да ну? — Эшенден нимало не удивился. — А кто они? Портье сдержанно улыбнулся:

— Они не велели говорить, но, я думаю, вреда не будет… Они из полиции.

— И зачем они пришли?

— Не знаю. Они спросили, где вы. Я ответил, что вы пошли на прогулку. Они сказали, что подождут вашего возвращения.

— Когда они пришли?

— Час назад.

Сердце у Эшендена упало, но он ничем не выдал своей тревоги.

— Ну что же, я поднимусь к ним, — сказал он. Лифтер отступил, давая ему дорогу в кабину, но Эшенден отрицательно покачал головой. — Я так замерз, — пояснил он, — я лучше пойду пешком.

Он хотел собраться с мыслями, пока будет подниматься на свой третий этаж, но в голове вместо мыслей шумело Женевское озеро. Ноги будто налились свинцом. Понятно, для чего они явились. Зверская усталость одолевала его. Сейчас начнутся вопросы. Он не сможет ни в чем убедить их. Его арестуют как шпиона и посадят в камеру. Сильнее прежнего ему захотелось горячую ванну и ужин у камина. Еще не поздно повернуть назад и бежать на вокзал. Паспорту него в кармане, расписание поездов он знает наизусть. Не успеют власти и глазом моргнуть, а он уже будет в безопасности за границей. Эшенден продолжал подниматься. Нет, он не побежит. Нельзя бросать работу при первом намеке на неприятности. Его посылали в Женеву не за этим. Он знал, на что шел. Кому понравится провести два года в швейцарской тюрьме? Но ведь это издержки его профессии, вроде тех, какими считают покушения при профессии короля.

Эшенден влез наконец на третий этаж и подошел к своему номеру. Легкомыслие, несомненно, было свойственно его характеру и литературному стилю, за что критики не раз упрекали его. Пока он стоял перед дверью, расположение духа его настолько улучшилось, что на губах заиграла улыбка. Он решил выбросить все из головы и с тем вошел в номер.

— Добрый вечер, господа, — громко поздоровался Эшенден.

Комната была ярко освещена, в камине полыхал огонь. Воздух густо заплыл сизым дымом — гости, соскучившись в ожидании хозяина, курили дешевые вонючие сигареты. Они сидели на стульях у камина, не сняв котелков и пальто, будто заглянули на минуту, но гора пепла в пепельнице говорила о том, что они здесь давно. Оба были большие, крепкие, грузные, оба с черными усами. Как Фафнер и Фазольт, великаны из вагнеровского «Золота Рейна», подумал Эшенден. Их грубые башмаки, основательность посадки, тяжелое недоверие на лицах выдавали в них полицейских. Эшенден обвел глазами комнату. Он был очень аккуратен и сразу заметил, что, хотя беспорядка особого нет, вещи лежат не так, как он их оставил. Значит, они делали обыск. Это его не встревожило, ибо он не держал в номере ничего компрометирующего. Свой шифр он выучил наизусть и уничтожил еще в Англии, донесения из Германии, поступавшие к нему через третьи руки, немедленно переправлял дальше. Обыск, будучи неопасным, лишь подтверждал его догадку о том, что власти подозревают в нем английского шпиона.

— Чем обязан, господа? — любезно спросил Эшенден. — Здесь довольно тепло, не правда ли? Может быть, вы хотите снять пальто? И шляпы?

Их дурацкие котелки его определенно раздражали.

— Мы только на минутку, — сказал один из полицейских. — Мы проходили мимо, и консьерж сказал, что вы скоро будете. Мы решили подождать.

Они так и сидели в своих котелках. Эшенден размотал шарф и освободился от тяжелого мокрого пальто.

— Хотите сигару? — Он предложил коробку одному, потом второму.

— Я, пожалуй, не откажусь, — сказал первый, Фафнер, беря сигару. Второй тоже не отказался, но не сказал ничего, даже «спасибо».

Марка сигар, указанная на коробке, возымела неожиданный эффект на их манеры, и оба стащили шляпы.

— Да уж, хорошая погода для прогулок, нечего сказать, — заметил Фафнер, откусывая кончик сигары и сплевывая в камин.

В прошлой жизни, как и теперь, на службе в разведке, Эшенден следовал принципу быть насколько возможно правдивым. Поэтому он воскликнул даже с возмущением:

— Какие прогулки? О чем вы говорите? Я вышел из дому не по своей воле. В Бельвю у меня живет друг, он болен, и я должен был сегодня его навестить.

— Мы из полиции, — невпопад сообщил Фафнер. Они, должно быть, принимают его за круглого идиота, если считают нужным объяснять столь очевидное.

— Вот как? — сказал Эшенден с приятной улыбкой.

— Паспорт у вас с собой?

— Конечно. В военное время, я считаю, иностранцу необходимо всегда иметь документы при себе.

— Да, это правда.

Эшенден вручил детективу свой новенький паспорт, из которого явствовало, что три месяца назад он прибыл из Лондона и с тех пор границ Швейцарии не пересекал. Полицейский внимательно рассмотрел паспорт и передал его коллеге:

— Кажется, здесь все в порядке.

Эшенден, который с сигаретой в зубах стоял перед камином и грелся, промолчал. Он осторожно рассматривал полицейских, надеясь, что его лицо сохраняет приветливое и спокойное выражение. Фазольт вернул паспорт Фафнеру, и тот машинально прижал его толстым указательным пальцем.

— Нас послал комиссар полиции, — сказал Фафнер, и Эшенден ощутил, что теперь оба пристально его изучают, — чтобы мы задали вам несколько вопросов.

Если тебе нечего сказать, лучше помалкивать, и поэтому Эшенден молча ждал, что будет дальше. Ему показалось, что, прежде чем продолжить, полицейский поколебался.

— К нам поступают жалобы на посетителей казино, которые проходят мимо гостиницы поздно ночью. Нет ли лично у вас каких-нибудь жалоб? Ваши окна смотрят как раз в ту сторону, и если эти гуляки действительно шумят, то вы должны слышать.

Эшенден оторопел. Что за небылицы плетет этот толстяк? Чего ради комиссара полиции должно беспокоить, хорошо ли он спит по ночам? Это похоже на ловушку. С другой стороны, нет ничего глупее, чем искать глубину под маской глупости, как делают некоторые простодушные критики. В глупость рода человеческого Эшенден неколебимо верил, и эта вера не раз выручала его. Ему пришло в голову, что если полицейский спрашивает о жалобах, то, значит, ему просто нечего больше спросить. Обыск не принес ожидаемых плодов, и вот он напрягает скудную фантазию, дабы хоть как-то объяснить, зачем он сюда явился. Эшенден прикидывал, какие еще у полиции могут быть причины устраивать обыск и как следует вести себя в случае чего.

Эти две ищейки были оскорблением для британской разведки. Они оказались еще большими болванами, чем он полагал. Но к болванам и олухам он всегда питал слабость. Они находили приют в самом обмяклом, чувствительном уголке его души. Вот и сейчас они пробудили в нем жалость, ему захотелось погладить их по головкам, но он лишь ответил голосом Серого Волка:

— Признаться, я сплю очень крепко (подобно всем людям с чистой совестью) и по ночам ничего не слышу.

Он ожидал, что в ответ на такое заявление они улыбнутся, однако их лица остались суровы. Будучи, как подобает британскому агенту, юмористом, Эшенден подавил вздох, сделал значительное лицо и драматически произнес:

— Но пусть бы я ночи напролет не мог сомкнуть глаз от шума, мне бы и в голову не пришло жаловаться. В наше время, когда в мире столько горя и бед, не стоит мешать веселью тех немногих, которые еще в состоянии веселиться.

— En effet2. Но факт остается фактом. Люди жалуются, и комиссар приказал расследовать это дело.

— В вашем паспорте написано, что вы писатель, — промычал Фазольт, хранивший до того молчание на манер сфинкса.

Эшенден, который после всех волнений пребывал в отличном расположении духа, весело ответил:

— О да! Этот труд равно тяжек и приятен.

— La gloire3, — понятливо кивнул Фафнер.

— Ну нет, я бы сказал, что это всего лишь известность…

— А что вы делаете в Женеве?

Вопрос был задан таким любезным тоном, что Эшенден снова насторожился. Любезный полицейский куда опаснее грубого полицейского.

— Я пишу пьесу.

Взмахом руки он указал на стол, где лежали листы бумаги. Четыре глаза сопроводили его жест. Эшенден уже успел заметить, что в его рукописи покопались.

— Почему вы решили писать ее здесь, а не дома? Он улыбнулся еще теплее, чем прежде, ибо это был вопрос, которого он давно ждал и на который с облегчением отвечал. Было любопытно посмотреть, как они проглотят его вранье.

— Но, месье, идет война, на моей родине рвутся бомбы. Там было бы невозможно тихо сидеть и писать пьесу.

— Это комедия или трагедия?

— О, комедия, и превеселая, — ответил Эшенден. — Видите ли, художнику нужна тишина и покой. Нельзя ожидать, что творец сохранит внутреннее, душевное равновесие, необходимое для творчества, находясь в обстановке хаоса. К счастью, Швейцария — нейтральная страна, и здесь, мне кажется, я нашел все условия.

Фафнер слегка кивнул Фазольту. Эшенден так и не узнал, что он имел в виду. Возможно, он решил, что писатель помешался, а может, сочувствовал его желанию пожить в тишине. Как бы то ни было, Фафнер пришел к выводу, что из Эшендена больше ничего не вытянуть, его реплики стали рассеянными, и через несколько минут оба поднялись, чтобы уйти.

Эшенден тепло пожал гостям руки и, закрыв за ними дверь, с облегчением вздохнул. Затем он прошел в ванную и отвернул горячий кран на всю.

За день до того произошло одно насторожившее его событие. У него был агент-швейцарец, которого он знал под именем Бернар. Он недавно вернулся из Германии, и Эшенден через связного назначил ему свидание в кафе. Раньше они никогда не встречались, Бернар должен был при встрече откликнуться на пароль. Начало прошло гладко. Получив отзыв, Эшенден сел к Бернару за столик и заказал себе дюбон. Агент был крепкий приземистый человек, плохо одетый, с длинной, как кукурузный початок, белобрысой головой. У него были коротко стриженные волосы, бегающие голубые глазки и кожа с нездоровым желтоватым отливом. Полунемец, он говорил по-французски с сильным акцентом. Первым делом он потребовал деньги. Эшенден передал ему конверт, где лежала сумма в швейцарских франках. Затем

Бернар рассказал о своем пребывании в Германии. Он был по профессии официант и устроился в один ресторан, популярный у военных, где мог собирать необходимые сведения. Так как он приехал в Швейцарию под благовидным предлогом, у него не должно было возникнуть проблем с возвращением. Эшенден поблагодарил его, проинструктировал и собирался уже попрощаться, но тут Бернар сказал:

— Прежде чем я вернусь в Германию, мне нужны две тысячи франков.

— Вот как?

— Они нужны мне прямо сейчас.

— Боюсь, я не могу заплатить вам такую большую сумму.

Лицо Бернара скорчилось в отвратительной гримасе.

— Вам придется.

— Это еще почему?

Бернар подался вперед и злобно зашипел:

— Вы считаете, я буду рисковать жизнью ради тех подачек, что вы мне бросаете? Десять дней не прошло, как в Майнце поймали и убили вашего человека.

— Вы ошибаетесь. В Майнце у нас никого нет, — небрежно ответил Эшенден. Если Бернар говорил правду, теперь в Майнце действительно никого не было. Так вот почему оттуда перестали приходить донесения. — Вы согласились работать на нас, зная, что вас ждет. Если условия вас не устраивали, не надо было соглашаться. Вы получили свое. Я не уполномочен платить вам хоть на су больше.

— А это вы видите? — Бернар вынул из кармана маленький револьвер.

— Ну и что? Что вы хотите с ним делать? Отнести в ломбард?

Бернару ничего не оставалось, как сунуть оружие обратно. Эшенден отметил, что Бернар абсолютно незнаком с актерской техникой, иначе он не стал бы совершать бессмысленных телодвижений.

— Так вы отказываетесь платить?

— Отказываюсь.

Бернар, несмотря на всю свою грубость, головы не терял и ни разу за время разговора не повысил голоса. Эшенден подумал, что он хоть и мерзавец, но агент надежный, и решил обратиться к R. с просьбой повысить Бернару зарплату. Потом его внимание отвлекла мизансцена.

По соседству два толстых женевца с черными бородами играли в домино. С другой стороны молодой человек в очках быстро писал длиннющее письмо на нескольких листах. Швейцарская семья — родители и четверо детей — сидели вокруг стола и пили кофе. Дама за кассой — тучная женщина с обширной грудью, обтянутой черным шелком, — читала за прилавком местную газету. На этом фоне Эшенден сам себе казался придуманным персонажем какого-то фарса. Пьеса, которую он сочинял, выглядела куда реальнее, чем его настоящая жизнь.

Бернар зловеще улыбался:

— Я пойду в полицию и сообщу им о том, что вы английский шпион. Вас арестуют. Вы когда-нибудь бывали в швейцарской тюрьме?

— Нет. Я как раз думал, на что она похожа. А вы бывали?

— Да. Вам там не понравится.

Эшендена особенно беспокоило то, что его могут арестовать раньше, чем он закончит пьесу. Он не любил оставлять работу на половине. Неизвестно, как к нему там отнесутся — как к политическому или как к простому уголовнику. Он хотел спросить Бернара, позволяют ли уголовникам (а Бернару, конечно, было известно только это) в тюрьме писать, но побоялся, что тот сочтет его вопрос издевкой. Впрочем, угрозы он воспринял хладнокровно.

— И что же, вы собрались засадить меня на два года за решетку?

— По меньшей мере.

— Вовсе нет, два года — самое большее. Не скрою, это меня весьма огорчит, но все же не так, как вас.

— Почему же?

— Мы вас достанем. Спецслужбы беспощадны к предателям, вы знаете. А если вам повезет дожить до конца войны, я лично позабочусь о том, чтобы ни одна самая захудалая забегаловка не приняла вас на работу.

Бернар надуто молчал, вперив взгляд в мраморную столешницу. Пора было расплачиваться и уходить.

— Подумайте, Бернар, — сказал Эшенден. — Если вы решите вернуться к работе, инструкции у вас есть. Вы будете получать обычную зарплату по обычным каналам.

Бернар передернул плечами. Эшенден не понял, что-то значит, но выяснять не стал, сочтя за лучшее с достоинством покинуть кафе.

Осторожно пробуя одной ногой воду в ванне, он размышлял над тем, к какому решению мог прийти Бернар. Вода была в самый раз. Что, если агент не выдал его? Тогда, возможно, ищеек натравил кто-то из служащих гостиницы. Эшенден медленно сел, потом лег, чувствуя, как тело тает в горячей воде большим куском мыла. «Иногда и вправду кажется, — думал он, — что всю эту возню по получению меня из доисторической слизи затеяли не напрасно».

Сегодня ему повезло спровадить полицейских. Если бы его арестовали и приговорили к тюремному заключению, R., получив сведения об этом, пожал бы плечами, обругал бы его заочно болваном и прислал нового человека на место Эшендена. Только и всего. Зная R., в этом не приходилось сомневаться.

Эшенден. Часть первая

Мисс Кинг

Мысль о том, что теперь он спокойно закончит пьесу, грела не меньше горячей ванны. Скорее всего, за ним теперь установят наблюдение, но вряд ли станут предпринимать что-то еще, пока он не напишет третий акт, хотя бы начерно. Ему сейчас не мешает поостеречься (неделю назад был арестован английский шпион в Лозанне), и главным образом — нервного срыва. Его предшественник так боялся разоблачения, что едва не сошел с ума и был отозван.

Два раза в неделю Эшенден ходил на рынок за инструкциями. Их привозила ему из Савойи одна пожилая французская крестьянка, которая торговала яйцами и маслом. Она еще до рассвета пересекала границу, вместе с толпой таких же, как она, женщин, торгующих на швейцарских рынках. Досмотр был формальным. Пограничники предпочитали поскорее пропустить этих гомонящих торговок, чтобы отправиться досыпать. Его старуха имела абсолютно невинный, деревенский вид: толстая, краснолицая, добродушная. Только извращенцу могло прийти в голову, что глубоко промеж ее необъятных грудей запрятан листок с секретной шифровкой. Она шла на этот риск, спасая от окопов своего сына.

Эшенден приходил на рынок к девяти часам, когда большинство хозяек, закупив провизию, уже удалялись восвояси. Он останавливался рядом с корзиной, у которой — жара, холод, дождь или снег — сидела его толстуха, и покупал полфунта масла. Он давал ей десять франков, а она совала ему в ладонь сдачу вместе с запиской. Пока он шел обратно в гостиницу, записка лежала у него в кармане. После обыска Эшенден решил сократить до минимума время, в течение которого рисковал быть пойманным с этой уликой.

Эшенден тяжело вздохнул: вода остывала. Он не мог ни дотянуться до крана рукой, ни повернуть его пальцами ног (хотя любой приличный кран обязан поворачиваться таким способом). Чтобы добавить горячей воды, ему пришлось бы встать, но это было все равно что закончить принимать ванну. С другой стороны, вытащить ногой пробку, чтобы выпустить воду и так заставить себя встать, он тоже не мог. Просто вылезти из ванны, как подобает мужчине, недоставало мужества.

Люди часто восхищались его характером, не имея, оказывается, для того достаточных оснований: они никогда не видели его в горячей, но остывающей ванне. Вот он и лежал, думая о своей пьесе, примеряя к ней шутки и остроты, которые, он знал по собственному горькому опыту, не так уж и смешны бывают на сцене. Он почти забыл, что лежит в холодной воде, когда в дверь постучали. Эшенден больше не хотел гостей и сделал вид, что его нет, но стук настойчиво повторился несколько раз.

— Кто там? — крикнул он раздраженно.

— Вам письмо.

— Войдите. Подождите минутку.

Хлопнула входная дверь. Эшенден встал, обернулся полотенцем и вышел. В спальне его ждал коридорный с письмом. Это была записка от дамы, которая приглашала его играть после ужина в бридж. Приглашение было подписано по-французски: «Baronne de Higgins». Эшенден, который мечтал уютно поужинать в своем номере, в шлепанцах и с книгой, прислоненной к лампе, собрался было ответить отказом, но сообразил, что при сложившихся обстоятельствах лучше будет появиться в ресторане. Слух о визите полицейских, должно быть, уже разнесся по гостинице, и, если он не придет, другие постояльцы подумают, что у него неприятности с полицией. Донести на него мог и кто-нибудь из них — хотя бы и сама баронесса. Если это она, забавно будет сыграть с ней партию в бридж. Он приказал мальчику передать, что с удовольствием принимает приглашение, и стал не торопясь облачаться в вечерний костюм.

Баронесса фон Хиггинс, по рождению австрийка, приехала в Женеву в первую военную зиму, где переделала свое имя на французский манер. Она отлично говорила по-французски и по-английски. Тевтонская фамилия досталась ей от дедушки-конюха, которого граф Бланкенштейн привез в Австрию из Йоркшира в начале девятнадцатого века. Этот дедушка сделал завидную карьеру. Будучи красивым молодым человеком, он привлек внимание одной из принцесс и так ловко использовал ее благосклонность, что закончил жизнь бароном и дипломатическим советником в Италии. Потомков, кроме баронессы, у него не было. Покончив с несчастливой замужней жизнью, подробности которой любила доверять всем знакомым, баронесса вернула себе родовую фамилию. В разговорах она то и дело упоминала, что ее предок был советником, и никогда — что он был конюхом. Эшенден узнал это в Вене. Познакомившись с баронессой поближе, он счел необходимым навести справки о ее прошлом. Среди прочего он выяснил, что доход у нее весьма скромный, а между тем она жила на широкую ногу. Внучка своего дедушки, баронесса имела отличные возможности для шпионажа и, скорее всего, была завербована одной из разведок. Это обстоятельство, о котором догадывался Эшенден, располагало его к общению с баронессой.

Ресторан был полон народу. После всех приключений Эшендену захотелось кутнуть. Сев за свой столик, он заказал бутылку шампанского (за счет правительства Великобритании). Баронесса одарила его ослепительной улыбкой. Это была крупная женщина лет сорока с лишним, величавая и все еще прекрасная. Ее крашеные волосы сверкали, как начищенное золото. Увидев их впервые, Эшенден мысленно не позавидовал тому, кому в суп попадет такой волосок. У нее были правильные черты лица, голубые глаза, прямой нос и румяная кожа, немного чересчур натянутая на скулах. Глубокое декольте открывало щедрую беломраморную грудь. Судя по внешности, всякая сентиментальность была чужда баронессе фон Хиггинс. Она великолепно одевалась, но драгоценностей почти не носила. Эшенден, который кое-что понимал в таких вещах, догадался, что начальство предоставило ей карт-бланш у портнихи, а вот на ювелира поскупилось. Впрочем, она и без бриллиантов была настолько ослепительна, что могла обворожить кого угодно. Эшенден и сам, не узнай он вовремя историю с дедушкой-конюхом и не насторожись, мог бы подпасть под ее чары.

Он ждал, пока ему принесут ужин, и рассматривал общество. На первый взгляд здесь все были старые друзья. Гостиница, как и страна, представляла собой интернациональный лагерь. Здесь жили французы, итальянцы, русские, турки, румыны, греки и египтяне. Одни иммигрировали сюда, других заслали шпионить. Был один болгарин, агент Эшендена, с которым он ни разу не заговаривал из соображений безопасности. В тот вечер он ужинал в компании двоих соотечественников. Через пару дней, если болгарин будет к тому времени жив, от него можно ждать интересных новостей. Была немецкая проститутка с голубыми фарфоровыми глазками и кукольным личиком, которая часто совершала деловые поездки по озеру и в Берн. По указке Берлина она, как бы случайно подцепив нужного клиента, выведывала у него информацию. Конечно, девушка была мелкой сошкой, никакого сравнения с баронессой.

Заметив, что за одним из столиков сидит герцог фон Хольцминден, Эшенден очень удивился. Это был немецкий резидент в Бельвю, который сам в Женеве не работал. Однажды он столкнулся с герцогом в похожем на музей, тихом, старом квартале города. Фон Хольцминден и некий мужчина шпионской наружности стояли на углу безлюдной улицы и разговаривали. Эшенден многое отдал бы, чтобы услышать, о чем они беседуют. Тогда он тоже удивился, ибо до войны, в Лондоне, они были хорошо знакомы. Герцог происходил из знатной семьи, состоящей в родстве с Гогенцоллернами. Он был англоман: хорошо танцевал, ездил верхом и стрелял. О нем говорили, что он более англичанин, чем сами англичане. Высокий, худой, с коротко стриженной прусской кочерыжкой вместо головы, фон Хольцминден хорошо одевался и ходил немного подавшись вперед, будто в любую минуту был готов отвесить поклон августейшей особе. Эта черта — которую скорее даже угадываешь, чем видишь, — отличает людей, проведших жизнь при дворе. Кроме того, он имел очаровательные манеры и слыл знатоком изящных искусств.

Сейчас оба делали вид, что никогда в жизни не встречались. Каждый, естественно, представлял, чем занимается другой. У Эшендена зудело поддразнить графа на этот счет, потому что ему казалось нелепым валять дурака, когда они столько лет вместе выпивали и играли в карты. Однако он не решался, понимая, что война многое переменила.

Появление фон Хольцминдена озадачило Эшендена. Он гадал, чем оно могло быть вызвано. Не тем ли, что принц Али, который никогда не ужинал в ресторане, сейчас тоже присутствует здесь? Наивно было бы полагать, что это случайное совпадение.

Принц Али был близким родственником последнего египетского хедива. После установления британского протектората принц Али бежал за границу. Он был известный бунтовщик, люто ненавидящий англичан. Неделю назад к нему тайно приезжал хедив и провел в гостинице три дня.

Принц Али был маленький толстяк с густыми черными усами. С ним жили две его дочери и секретарь, по имени Мустафа-паша. Все четверо сейчас сидели за одним столом и молча пили шампанское. Принцессы, эмансипированные девушки Востока, ночи напролет веселились в клубах и ресторанах в компании молодых светских львов. Обе были невысокие, полнолицые, с большими черными глазами и кожей оливкового цвета. Они были ярко и крикливо одеты, словно покупали наряды на базаре в Каире, а не на рю де ля Па. Его высочество обычно ужинал в номере, но девицы каждый вечер ходили в ресторан. Их сопровождала гувернантка — маленькая пожилая англичанка мисс Кинг, которую принцессы едва замечали.

Однажды Эшенден, проходя по коридору, стал свидетелем шокировавшей его сцены. Старшая из сестер за что-то распекала гувернантку. Принцесса во весь голос орала по-французски и вдруг, размахнувшись, изо всех сил влепила старушке пощечину. Заметив Эшендена, она бросила в его сторону свирепый взгляд и скрылась в номере, грохнув дверью. Эшенден, естественно, сделал вид, что это его не касается.

Поселившись в гостинице, он не раз пытался познакомиться с мисс Кинг, но лишь наталкивался на холодность, а то и грубость. Начал он с того, что стал снимать шляпу при встрече с ней, в ответ англичанка сухо кивала. Потом он начал здороваться, обращаясь к ней по имени. Она бормотала что-то неразборчивое и спешила уйти, из чего явствовало, что у нее нет ни малейшего желания заводить знакомство. Но Эшенден не отчаивался. Однажды ему удалось даже начать разговор. Мисс Кинг вся съежилась и скрипнула по-французски, с сильным английским акцентом:

— Я не разговариваю с незнакомцами.

С того дня она стала избегать Эшендена и, едва завидев его, поспешно ретировалась.

Мисс Кинг была вечно хмурая, маленькая тощая старушка — три косточки в мешке морщин. Было заметно, что она носит парик — замысловатое сооружение мышиного цвета, нередко съезжавшее ей на ухо. Лицо мисс Кинг было всегда ярко раскрашено: губная помада и румяна, как пунцовая штукатурка, покрывали губы и увядшие щеки. Ее старомодная одежда фантастических расцветок покупалась, видимо, по случаю на распродажах. Днем она, как девочка, носила огромные экстравагантные шляпы. Передвигалась мисс Кинг в узких маленьких лодочках на высоченных каблуках. Ее причудливая внешность вызывала не просто удивление, а настоящий столбняк: люди на улицах останавливались и таращились ей вслед с открытыми ртами.

Говорили, что мисс Кинг не посещала Англию с тех времен, как отправилась на Восток гувернанткой матери принца. Должно быть, она была невероятно стара. Сколько коротких восточных жизней прошли перед ее глазами, сколько темных тайн ей довелось узнать! Эшенден размышлял, из какого графства она родом. Живя так долго за границей, мисс Кинг, скорее всего, не имела на родине ни семьи, ни друзей. Почему же она избегала его? Можно было предположить, что это хозяева запретили ей общаться с англичанином. Она говорила только по-французски. Эшенден строил догадки насчет того, о чем она думает, сидя за обедом или ужином совсем одна. Читает ли она что-нибудь? После трапезы она шла прямиком в номер, в фойе никогда не задерживалась. Какое у нее мнение о принцессах, облазивших все ночные клубы города?

Когда мисс Кинг проходила мимо Эшендена, их взгляды на мгновение встретились, и ему показалось, что ее клоунское лицо скорчилось в гримасе ненависти. Она была бы смешной, если бы не была такой жалкой.

Baroness de Higgins, покончив с ужином, взяла свой платок, сумочку и сквозь строй подобострастных официантов поплыла к выходу. Возле Эшендена она задержалась. Она была великолепна.

— Как я рада, что вы сыграете сегодня с нами в бридж, — сказала она на своем образцовом английском, в котором присутствовал не более чем отзвук немецкого акцента. — Приходите ко мне после ужина.

— Какое чудное платье, — оценил Эшенден.

— Ах, не говорите! Оно ужасное. Мне совершенно нечего надеть. Теперь не знаю, что и делать, ведь в Париж я поехать не могу. Все из-за этих несносных пруссаков! — Стоило ей повысить голос, ее «р» стало гортанным. — Зачем они втянули мою несчастную родину в эту страшную войну!

С улыбкой вздохнув, она отчалила.

Когда Эшенден закончил ужинать, ресторан был уже почти пуст. Проходя мимо Хольцминдена, он подмигнул ему вполглаза. Если герцог заметил, то, наверное, вывихнет себе мозги, гадая, что бы это могло означать.

Эшенден поднялся на второй этаж и постучал в номер баронессы.

— Entrez, entrez4. — Она распахнула перед ним дверь и, тепло пожав руки, повела в гостиную.

Там уже сидели двое других игроков. Эшенден с изумлением узнал принца Али и его секретаря.

— Позвольте представить вашему высочеству господина Эшендена, — сказала баронесса по-французски.

Эшенден поклонился и пожал протянутую руку. Принц смерил его взглядом, но промолчал. Баронесса продолжала:

— Вы не знакомы с пашой?

— Рад с вами познакомиться, господин Эшенден. — Секретарь уже тряс Эшендена за руку. — Наша очаровательная баронесса много рассказывала о том, как хорошо вы играете в бридж. Его высочество очень любит эту игру. Не правда ли, ваше высочество?

— Да-да, — подтвердил принц.

Мустафа-паша был огромный, толстый мужчина лет сорока пяти, в смокинге, с большими беспокойными глазами и черными усами. В манишке у него сиял большой бриллиант. Паша болтал без умолку. Слова с возбужденным гулом сыпались из его рта, точно камнепад. Он из кожи вон лез, чтобы понравиться Эшендену. Принц сидел молча, кротко глядя на Эшендена из-под тяжелых век. Он казался робким.

— Мне не доводилось видеть вас в клубе, месье, — говорил паша, — вы не играете в баккара?

— Играю, но редко.

— Баронесса, которая прочитала все на свете, утверждает, что вы известный писатель. К сожалению, я не знаю английского.

Баронесса сделала Эшендену пару комплиментов, он изобразил признательность. Гости получили кофе и ликеры, после чего хозяйка достала карты. Эшенден задавался вопросом, для чего на самом деле его пригласили. Он питал некоторые иллюзии на свой счет, но бридж не имел к ним отношения. Ему доводилось встречаться за карточным столом с лучшими игроками мира, и он был уверен, что в бридж играет довольно средне. Играли на деньги, и по-крупному, но Эшенден понимал, что карты только предлог, тут ведется другая, тайная игра, смысла которой он пока не уловил. Возможно, принц и паша, пронюхав о том, что он британский шпион, решили рассмотреть его поближе. Уже день или два Эшендена донимали предчувствия, и это приглашение подтверждало, что они возникли неспроста. Теперь он почти не сомневался, что между баронессой и полицейским обыском существует связь. Должно быть, у них было условлено, что, если обыск ничего не даст, она затащит его к себе в номер на бридж. Но с какой целью? Вот интересно! Жаль, что бридж мешает размышлять над этой загадкой.

Игроки разыгрывали роббер за роббером и беседовали. Эшенден был внимателен к своим словам не менее, чем к чужим. Много говорили о войне, причем баронесса и паша симпатизировали англичанам и союзникам. Как оказалось, сердце баронессы принадлежит Англии, откуда происходила ее семья (в лице дедушки-конюха). Паша считал Париж своей духовной родиной. Когда он заговорил о Монмартре и его ночной жизни, даже принц пробудился от молчания:

— C’est une bien belle ville, Paris5, — сказал он.

— У его высочества в Париже есть прекрасная квартира, — прокомментировал секретарь. — Там великолепное собрание живописи и скульптуры.

Эшенден изливался в симпатиях к национально-освободительному движению народа Египта и восхищался Веной как одной из красивейших европейских столиц. Все были взаимно вежливы и обходительны. Вероятно, они надеялись, что Эшенден, убаюканный ложным дружелюбием, выболтает нечто сверх того, что пишут в швейцарских газетах. Он только фыркнул в манжету. Был момент, когда он почувствовал, что его пытаются завербовать. Это делалось так тонко, что сначала Эшенден подумал, не почудилось ли ему. Но нет, призрачный намек на глазах приобретал форму. Ему, как умному писателю, предлагалось послужить своей стране (не даром, конечно) путем вступления в одну организацию, которая принесет покой в терзаемый войной мир, чего искренне желает каждый гуманист (вербовка чистой воды). Извиваясь ужом, Эшенден, преимущественное помощью дружеских улыбок и жестов, старался дать понять, что не отказывается, но хотел бы больше узнать о предмете.

Пока Эшенден разговаривал с пашой и прекрасной австриячкой, принц Али не сводил с него пристального взгляда. У Эшендена возникло неприятное ощущение, что этот лупоглазый араб читает его мысли. Принц, несомненно, был умен и проницателен. Скорее всего, он уже давно все понял и, как только Эшенден уйдет, объявит сообщникам, что они напрасно потратили время.

Было уже за полночь, закончился очередной роббер, принц поднялся из-за стола и сказал:

— Уже поздно. Завтра у господина Эшендена, конечно, много работы. Давайте не будем его задерживать.

Эшенден не заставил просить себя дважды и быстро убрался, оставив троих друзей обсуждать ситуацию. Он надеялся лишь, что они озадачены не меньше его.

К себе в номер Эшенден вернулся усталым как собака. Раздеваясь, он едва мог двигать руками и, бросив одежду на пол, рухнул в кровать и мгновенно уснул.

Он мог поклясться, что не прошло и пяти минут, когда громкий стук в дверь вырвал его из царства сна. Он лежал и прислушивался. Постучали еще раз.

— Кто там?

— Это горничная. Откройте. Я должна вам кое-что передать.

Эшенден, чертыхаясь, зажег свет, взъерошил редеющие волосы (подобно Юлию Цезарю, он не любил демонстрировать плешь) и поплелся открывать. В коридоре стояла растрепанная горничная без передника, в кое-как накинутой одежде.

— Старая английская дама, гувернантка египетских принцесс, лежит при смерти. Она хочет вас видеть.

— Меня? — оторопел Эшенден. — Не может быть. Вечером она была здорова, я видел ее. Да мы с ней и незнакомы. Это какая-то ошибка. — Эшенден был сбит

с толку и выдавал мысли в том виде, в каком они к нему приходили.

— Она просит вас. И доктор просит. Ей недолго осталось.

— Не может быть.

— Она назвала вашу фамилию и номер. Скорее, пойдемте.

Пожав плечами, Эшенден вернулся в спальню, надел шлепанцы, халат и после секундного колебания сунул в карман маленький револьвер. Он больше полагался на свою смекалку, чем на пальбу, от которой много шума и мало толку, а револьвер прихватил, чтобы не дрожали колени. Бывают случаи, когда его шишковатая рукоятка под пальцами, как ничто другое, придает уверенности. Загадочный ночной вызов был как раз из таких случаев. Не верилось, что два толстых цивильных араба готовили трюк с похищением, но кто знает — в работе Эшендена самая мирная пастораль то и дело бессовестно оборачивалась детективом.

Номер мисс Кинг находился двумя этажами выше. Идя по коридору и лестнице вслед за горничной, Эшенден расспрашивал о том, что же произошло с гувернанткой.

— Я не знаю. Наверное, апоплексический удар. Я не знаю, — сбивчиво отвечала бестолковая горничная. — Портье разбудил меня и сказал, что месье Бриде сказал, чтобы я вставала.

Месье Бриде был помощник управляющего.

— Который час? — спросил Эшенден.

— Должно быть, около трех.

Дверь им открыл месье Бриде. Судя по его нелепому виду, он тоже недавно вскочил с постели: месье был в шлепанцах на босу ногу, мятых серых штанах и сюртуке поверх полосатой пижамной куртки. Волосы, обычно гладко прилизанные, теперь стояли дыбом.

— Миллион извинений за беспокойство, месье Эшенден, — зачастил он. — Но она все просит, чтобы вы пришли, и доктор сказал, что лучше послать за вами.

— Ничего страшного, не стоит извинений.

Эшенден прошел в небольшую комнату. Все огни были зажжены, шторы опущены. В комнате было душно. Врач, толстый бородатый швейцарец, стоял у изголовья кровати. Несмотря на свой дурацкий наряд и затруднительное положение, месье Бриде не растерялся и совершил процедуру представления, как того требовала его должность:

— Месье Эшенден, которого хотела видеть мисс Кинг. Доктор Арбо, профессор медицины Женевского университета.

Врач молча указал на кровать, где лежала мисс Кинг. Ее вид поразил Эшендена. На ней был большой белый ночной чепец, завязанный под подбородком (мышиный парик отдыхал на колодке, которая стояла на туалетном столике), и толстая белая ночная рубашка, рыхлым комом сбившаяся на груди. Чепец и рубашка принадлежали прошлому веку и были воплощением иллюстраций Крукшанка к романам Диккенса. Ее лицо лоснилось от крема, которым она снимала макияж, но снять не успела: черные кляксы остались у бровей, и красные — на щеках. Лежа в своей кровати, мисс Кинг выглядела очень маленькой, как ребенок, и ужасно старой.

«Ей, наверное, далеко за восемьдесят», — подумал Эшенден.

Казалось, что это не человек, а кукла, карикатура старой-старой ведьмы, которую шутник кукольник изготовил себе на потеху. Она тихо лежала на спине, и очертания ее маленького тела едва угадывались под одеялом. Она вынула фальшивые зубы, и ее лицо от этого стало еще меньше. Можно было бы подумать, что мисс Кинг мертва, если бы не черные глаза, странно огромные, которые не мигая смотрели из морщинистых век. Эшендену почудилось, что в них что-то промелькнуло, когда он взглянул ей в лицо.

— Мне очень жаль, мисс Кинг, что с вами «произошла такая неприятность, — бодро и фальшиво произнес он.

— Она не может говорить, — сказал доктор. — Она перенесла второй удар перед вашим приходом. Я только

что сделал ей инъекцию. Возможно, речь частично восстановится. Она хочет что-то вам сказать.

— Я подожду, — пообещал Эшенден.

Ему показалось, что он видит в темных глазах что-то похожее на облегчение. Минуту или две все четверо стояли вокруг кровати и смотрели на умирающую.

— Сдается, я здесь больше не нужен, — сказал месье Бриде. — Я лучше вернусь в постель.

— Allez, mon ami6, — вздохнул врач. — Вы сделали все, что было в ваших силах.

Месье Бриде повернулся к Эшендену:

— Можно вас на два слова?

— Конечно.

Заметив испуг в глазах мисс Кинг, врач ласково произнес:

— Не волнуйтесь, месье Эшенден не уходит. Он пробудет с вами, сколько вы пожелаете.

Месье Бриде и Эшенден вышли в коридор, и месье Бриде плотно закрыл дверь номера.

— Надеюсь, я могу рассчитывать на вашу порядочность, месье Эшенден? Очень неприятно, когда кто-то умирает в отеле. Другим постояльцам это не нравится, и мы должны сделать все, чтобы они не узнали. Тело вывезут в первый удобный момент. Я был бы вам чрезвычайно признателен за молчание.

— Вы можете положиться на меня, — сказал Эшенден.

— К несчастью, управляющий сейчас в отъезде. Боюсь, он будет страшно недоволен. Следовало бы, конечно, вызвать «скорую помощь» и перевезти ее в больницу, но врач не разрешает. Он сказал, что ее нельзя трогать. Не моя вина, если это произойдет здесь.

— Никто не знает ни дня, ни часа, — пробормотал Эшенден.

— В конце концов, она глубокая старуха. И чего она раньше не умерла? А этот принц? Зачем ему такая старая гувернантка? Почему он не отослал ее домой? Эти восточные люди, вечно с ними проблемы.

— Кстати — где же он? Она служила у него много лет. Его нужно разбудить.

— Его нет в гостинице. Они ушли куда-то с секретарем. Наверное, играть в баккара. Не знаю. Не искать же мне их по всей Женеве.

— А принцессы?

— А эти еще не вернулись. Они редко возвращаются до рассвета. С ума сходят по танцам. Я не знаю, где они, да и если знал бы, не побежал за ними — я уверен, им дела нет до того, что гувернантку разбил паралич. Портье скажет им, когда они заявятся, пусть тогда делают что хотят. Да не нужны они ей. Когда я вошел в номер, то первым делом, конечно, спросил, где его высочество, а она как закричит: «Нет, нет!»

— Она тогда еще могла говорить?

— Да. И что меня поразило, так это то, что говорила она по-английски. Раньше она всегда предпочитала французский. Ведь она ненавидела англичан.

— Зачем же я ей понадобился?

— Вот этого я не знаю. Она хотела вам что-то сообщить, и очень срочно. Странно, но она даже знала, в каком номере вы живете. Сначала, когда она попросила послать за вами, я отказался. Я не могу беспокоить постояльцев среди ночи, потому что какая-то сумасшедшая старуха этого требует. Люди имеют право на сон. Но потом пришел врач и сказал, что лучше выполнить ее просьбу. Она не давала нам покоя и, когда я сказал, что придется подождать до утра, заплакала.

Эшенден про себя удивлялся жестокости месье Бриде. Его, казалось, совсем не трогает участь несчастной гувернантки.

— Врач спросил, кто вы, и, когда я объяснил, он предположил, что это оттого, что вы ее соотечественник…

— Наверное, — сухо произнес Эшенден.

— Ну что же, я пойду к себе и постараюсь снова уснуть. Портье разбудит меня, когда все будет кончено. К счастью, ночи сейчас длинные, так что мы вполне успеем вывезти тело до рассвета.

Эшенден вернулся в комнату. Темные глаза тотчас уставились на него. Молчать было неловко.

— Боюсь, вы серьезно заболели, мисс Кинг, — сказал Эшенден, чувствуя себя форменным идиотом. Ему показалось, что в черных глазах блеснула злость, — не иначе старуху разгневала банальность его замечания.

— Так вы подождете? — спросил врач.

— Подожду.

Он рассказал, как все случилось. У портье зазвонил телефон из номера мисс Кинг. Он поднял трубку, но никто не отвечал. Портье поднялся и постучал в дверь. Когда ему не открыли, он сам отпер дверь своим ключом и вошел. Мисс Кинг лежала на полу, телефон тоже. Портье спешно привел помощника управляющего, и вдвоем они подняли мисс Кинг на кровать. Разбудили горничную, послали за врачом.

Странно было выслушивать эту историю в присутствии самой мисс Кинг. Врач говорил так, будто она не понимала по-французски или уже умерла.

— Ну что же, я сделал все, что мог. Мне больше незачем здесь оставаться. Если будут изменения, звоните.

Зная, что мисс Кинг может провести в таком состоянии многие часы, Эшенден лишь пожал плечами:

— Ладно.

— Постарайтесь уснуть. Я приду утром. — И он, как ребенка, потрепал ее по щеке.

Врач собрал свой саквояж, вымыл руки и натянул теплое пальто. Эшенден проводил его до дверей. Прощаясь, врач промычал себе в бороду, что надежды нет никакой. Закрыв за ним дверь, Эшенден вернулся в комнату. Горничная, съежившись, неловко сидела на краешке стула, точно боялась стать свидетелем смерти. Ее некрасивое широкое лицо опухло и побледнело от усталости.

— Идите к себе, — сказал Эшенден. — Вам нужно отдохнуть.

— Месье не может остаться здесь один. Кто-то должен побыть с ним.

— Господи, чего ради? Вам с утра выходить на работу.

— Все равно вставать в пять часов.

— Вот и поспите хоть немного. Можете заглянуть сюда, когда встанете. А сейчас идите.

Она тяжело поднялась на ноги:

— Как месье пожелает. Но я бы не возражала остаться.

Эшенден с улыбкой покачал головой.

— Bonsoir, ma pauvre mademoiselle7, — сказала горничная.

Она ушла. Эшенден сел у кровати и снова встретил немигающий взгляд старухи. Он слегка смутился.

— Не волнуйтесь, мисс Кинг. Это скоро пройдет, речь вернется к вам, — не очень уверенно соврал он.

Эшенден не сомневался, что видит в ее черных глазах жгучее желание говорить. Мозг отдавал команду, но парализованное тело не подчинялось. Слезы отчаяния наполнили ее глаза и покатились по щекам. Эшенден вытер их своим носовым платком.

— Не надо расстраиваться, мисс Кинг. Потерпите немного. Я уверен, скоро вы сможете сказать все, что захотите.

Сейчас ему казалось, будто в ее глазах отражается мысль о том, что нет времени ждать. Но возможно, он лишь приписывал ей собственные мысли и чувства.

Эшенден осмотрелся. На трюмо лежали простые туалетные принадлежности, массивные серебряные гребни и зеркало на серебряной ручке. В углу стоял облезлый черный сундук, на шкафу поблескивала кожей большая шляпная коробка. Странно было наблюдать неказистое гувернанткино имущество среди роскошного интерьера с мебелью розового дерева, которое своим полированным сиянием невыносимо слепило глаза.

— Не лучше ли нам приглушить свет? — сам у себя спросил Эшенден.

Он погасил верхний свет, оставив гореть только лампу у кровати, и снова сел. Хотелось курить. Мисс Кинг по-прежнему упрямо таращилась в пространство. Глаза только и жили еще в ее старом-престаром теле. Что же она хотела сказать? Может быть, и ничего. Может, она, понимая, что смерть близка, ощутила внезапное желание умереть на руках одного из соотечественников. Так полагал доктор. Но почему она захотела, чтобы пришел именно он? В гостинице жили и другие англичане. Например, пожилая пара — отставной чиновник, служивший в Индии, и его жена. Было бы, кажется, более естественным обратиться к ним. Но она позвала Эшендена, совершенно чужого и даже неприятного ей человека.

— Вы хотите что-то мне сказать, мисс Кинг?

Он старался прочитать ответ в ее глазах. Ее взгляд был осмысленным, но вот какой смысл в нем сокрыт — этого Эшенден не понимал.

— Не волнуйтесь, я не уйду. Я останусь с вами, сколько будет нужно.

Нет, ничего. В глубине черных глаз что-то таинственно вспыхнуло и погасло, как догорающее пламя. Эшенден спрашивал себя, не могла ли мисс Кинг знать, что он британский агент. Может, потому она его и вызвала? Возможно ли, что в последний момент ее чувства сменились на противоположные? Перед лицом смерти любовь к родине, любовь, которую она душила в себе более полувека, взяла верх («Что за глупости, какая дешевая сентенция»), и ей захотелось сделать что-нибудь для своей страны. В военное время патриотизм вершит чудеса. Странно, что она не желает видеть принца и его дочерей. Столько лет она была с ними заодно и в свой последний час решила заявить протест? («Все это ерунда, она просто выжившая из ума старуха».)

Вопреки здравому смыслу, Эшенден странным образом верил, что мисс Кинг собралась открыть ему какой-то секрет. Она знает, кто он такой, и думает, что это будет ценным для британской разведки. Она умирает и уже ничего не боится. Но так ли это на самом деле важно? Он подался вперед, стараясь все прочитать по ее глазам. Возможно, это какая-нибудь банальность, которая представляется наивной старухе ужасной тайной. Эшендену до смерти надоели люди, видящие шпионов на каждом углу, равно как и их «секреты». Пусть даже она и заговорит, сто шансов против одного, что она поведает что-то интересное.

С другой стороны, мисс Кинг за свою долгую жизнь на востоке, конечно, навидалась и наслышалась всякого. Эшенден опять вспомнил, как много подозрительного произошло вчера днем: обыск, появление Хольц-миндена, бридж с принцем и пашой… Едва ли эти два одержимых картежника предпочли бы его общество походу в клуб, если бы у них не было плана… А что, если как раз в этот момент они приводят свой план в исполнение? А что, если старухе известно что-то, что спасет ему жизнь или вообще изменит ход войны? Это может быть что угодно. Победа или поражение. И вот она лежит — немая, как мумия. Эшенден долго смотрел на нее в тишине.

— Это имеет отношение к войне, мисс Кинг? — вдруг спросил он отчего-то очень громко.

В ее глазах что-то промелькнуло, по сморщенному лицу пробежала дрожь — Эшенден видел это совершенно отчетливо. Он не дыша смотрел на нее, чувствуя, что происходит страшное. Маленькое хрупкое тельце содрогнулось, и старуха последним усилием воли поднялась с подушек. Эшенден поспешил поддержать ее.

— Англия, — только и сказала она скрипучим, хриплым голосом и повалилась ему на руки.

Когда он опустил ее обратно на кровать, мисс Кинг была уже мертва.

  1. Мы подходим! (фр.)
  2. И в самом деле (фр.).
  3. Слава (фр.).
  4. Входите, входите (фр.).
  5. Это очень красивый город, Париж (фр.).
  6. Идите, мой друг (фр.).
  7. Добрый вечер, моя бедная мадемуазель (фр.).
Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

Яндекс.Метрика