Грант вызывает Москву

События повести Василия Ардаматского Грант вызывает Москву — происходят всего через 25 лет после романа Последний год. Но это целая эпоха. Эпоха становления — через невероятно суровую эпопею гражданской войны и последующих лет, через ошибки и утраты — качественно новой государственности и основ коллективистской морали.

Трагический пролог войны. В захваченном фашистами южном городе, каждодневно сознательно рискуя жизнью, борется группа наших подпольщиков. Атмосфера романа накалена, хотя в нем мало внешних примет остросюжетности.

Группу возглавляет Игорь Николаевич Шрагин, вписавшийся на работу у немцев технологом на кораблестроительном заводе. Задача проста: по возможности максимально войти в доверие к врагу и до конца исполнить партийное задание: разведка и диверсия. Постоянно накапливаемый опыт, мужество, ум и железное товарищество патриотов — вот что помогает коммунисту Шрагину и его друзьям по смертельно опасной борьбе выполнить это задание. Нисколько не рисуясь, один из оставшихся в живых героев этой суровой истории — Петр Луценко скажет после писателю: В общем, работа была как работа. Нужно было только привыкнуть, что смерть — рядом. Все время — рядом. Вот и все. Это — так сказать, камертон повествования.

Смерть — рядом. А надо жить, улыбаться, работать. И они — Шрагин, Федорчук, его жена Юля, Харченко, Назаров, Дымко и другие — постоянно должны играть свою двойную роль, не позволяя себе выйти из маски обывателей, как-то приспособившихся к новому порядку, глубоко прятать свою боль и ненависть, свое подлинное гражданственное Я. Вот это психологическое напряжение, идущее от внешнего двойничества героев, риск без рисовки, без малейшей детективной красивости — и завладевает вниманием читателя, особенно молодого. Мы говорим об общей атмосфере, ибо автор, оставаясь в пределах своей сдержанной документалистской манеры, пишет максимально прозрачно, просто, используя минимум изобразительности, что порой, пожалуй, оборачивается и некоторой публицистической одномерностью, спрямленностью.

Одно из бесспорных достоинств повести — в ее трагедийной правдивости. В ней не оглупляются нарочито враги (скептик адмирал Бодеккер, следователь СД Релинк и другие). Сам Ардаматский как-то заметил, что он этой книгой полемизировал с известной тенденцией победительного опрощения советской героической темы, против многочисленных сочинений о разведчиках с непременно розовым финалом.

Немало успели свершить мужественные подпольщики, помогали делу их ценные сведения, передававшиеся в центр в шифровках, подписанных Грант. Отчаянные диверсии, взрывы и поджоги под носом у врага нагоняли на гитлеровцев страх, поднимали дух, веру в освобождение и победу у советских людей. Подпольщики работали, рисковали — и допускали, случалось, ошибки. Главное было — не ошибиться в привлекаемых к опасным операциям людях, порой совсем неискушенных. Говорят, самая простительная ошибка — переоценить достоинства человека. Но только не в подпольной борьбе, где все в одной связке — в этой благородной цепи взаимозависимости. И вот кто-то попадает к гестаповцам — по доносу ли, по своей ли оплошности, — как получилось с Григоренко. Он был по-своему смелым, его влекла романтика красивых подвигов, игра со смертью. Но убежденности, воли ему недоставало — слишком был сосредоточен на себе, самовлюблен без готовности к настоящей самоотдаче и выдержке ради общего дела. И Григоренко сломался, не устоял в жестоком поединке со страхом смерти — в поединке с таким изощренным врагом, каким был Релинк, вполне профессионально старавшийся пытками задушить сознание, обнажить подсознание… По тому же кругу ада проходит и коммунист Шрагин. И у него были мгновения, когда зыбкое и чужое сознание вдруг обрело над ним силу… Он мог покончить с собой, но не мог позволить врагу сломить душу, то, ради чего он, Шрагин, жил, боролся, как умел.

Перед концом он думал о том, что сделал меньше, чем мог, были ошибки. Но совесть его чиста. Итог его жизни — и всего этого бесхитростного, горького повествования прост и благороден. И звучит он уже как бы за рамками единичной судьбы, этой ситуации: Главное, что мы выстояли, когда было самое тяжелое… И еще мысль о жене и сыне — Ольге с Мишкой: как будут жить они?..

В основном за рамками сюжета — личные, интимные отношения персонажей. Интересно намечена, но разработана лишь эскизно психологически сложная линия Шрагин — Лилия.

Многолетний опыт работы писателя в журналистике отразился, думается, в его творчестве стремлением к точности, достоверности и некоторой, может быть, излишней сдержанности в изобразительных средствах. Логика действия, факта довлеет зачастую над психологической нюансировкой. Открытая публицистичность, прямое следование сюжету жизни может оборачиваться излишней фактографичностью, декларативностью. Что ж, документальность, имея свои достоинства, неизбежно и ограничивает художника.

Но закрывая книгу, думаешь: так это было. Чтобы идти увереннее дальше, надо знать больше правды о прошлом, о нашей всегда живой истории. Всю правду. И светлую, и горестную. В этом помогает нам и литература, в том числе — лучшие книги Ардаматского, в которых есть живое дыхание времени, слышится не громкий, но внятный и совестливый голос писателя-гражданина, нашего современника.

…Сегодня мы с обостренной пристальностью вглядываемся (и тут нам помогает честная, настоянная на бескомпромиссной правде литература) в семидесятилетние дали нашего первопроходческого многосложного движения по пути, начатому в очистительно-грозовом 1917-м. Историческая память, беспощадное самопознание насущно необходимы новым поколениям, вступающим на дорогу правды и справедливости, постигающим революцию не только как историю, но прежде всего — как самое главное и высокое дело, требовательно обращенное к сердцу и разуму каждого из нас.

А. Потапов

Добавить комментарий