Любовь к родине — об этом, по словам Купера, написан Шпион. Книга напоминала американцам, какая земля и какая история их объединяет.

Шпион. Урок истории

Соединенным Штатам Америки в то время еще не исполнилось и пятидесяти лет. Война с англичанами, которую американцы считали своей революцией, шла с 1775 по 1783 год, американская Декларация независимости была объявлена в 1776 году, американская Конституция принята в 1787-м, но принципы, во имя которых велась борьба, успели подзабыться.

В Декларации сказано: право каждого — добиваться своего счастья. В то время когда Купер писал роман (1821), это право понимали главным образом как погоню за наживой.

Поэтому в Шпионе важнейший момент — отказ от денег: разведчик-американец не хочет принять их за свою службу. Деньги ему предлагает сам Вашингтон. Нет, отвечает герой, служил не за плату, а страна к тому же нуждается в средствах.

О том, как разведчик отказался от денег, Куперу однажды рассказал очевидец. Ведь всем солдатам Вашингтоновой армии платили. Американцы терпели от англичан поражения и отступали до тех пор, пока главнокомандующий генерал Вашингтон не объявил перед строем: Вас ждет бессмертие и… жалованье!

Выгода армейцев была, конечно, не велика. В особенности если сравнить ее с теми прибылями, которые тыловые воротилы загребали, наживаясь на поставках в армию сапог (часто гнилых) и мушкетов (плохо стрелявших). Кроме того, бедняги-ополченцы были предоставлены — в смысле снабжения — самим себе. Из своего кармана они платили даже за оружие, не говоря уже о приварке. А ледяную реку Делавар, у Филадельфии, многие форсировали вовсе без сапог, хотя бы плохоньких. Без денег и воевать было невозможно.

Однако в случае с бескорыстным разведчиком Куперу показался важен принцип: не какой-нибудь интерес, а только преданность.

Джеймс Фенимор Купер (1786–1851) не бедствовал. В наследство от отца ему досталось недалеко от Нью-Йорка целое поселение. Жена его происходила из еще более состоятельной семьи. Но жил Купер собственным трудом.

В молодости около пяти лет служил во флоте. После смерти отца и братьев оказался главой семейного клана и пробовал вести хозяйство, обремененное долгами. И писателем он был не только по склонности и призванию, но и по своему положению: существовал на литературный заработок.

А кругом процветало всевозможное делячество и ловкачество. Проходимцы делали деньги любыми средствами.

Купер судился, и неоднократно, с соседями, посягавшими на целую полосу земли вдоль принадлежавшего ему озера. Он и в Европу поехал ради того, чтобы в Лондоне и в Париже договориться с издателями, которые его просто обкрадывали, перепечатывая, как им угодно, американские издания его романов и наживаясь на этом. От них не отставали местные разбойники книжного рынка: вместо того чтобы договориться с автором, американцы перепечатывали лондонские или парижские издания — получалось двойное воровство.

Романом Шпион, второй книгой, которую он написал, Купер решил преподать соотечественникам урок из их же собственной, еще недалекой истории.

Повествование начинается года четыре спустя после оглашения Декларации независимости — в 1780-х годах. Худшие времена войны для американцев в то время остались позади. В романе перечислены сражения при Бункер-Хилле, под Саратогой, Принстоном и Трентоном, где американцы либо оказали англичанам серьезное сопротивление, либо одержали победу. И Филадельфия, которую англичанам удалось оккупировать, уже освобождена. Но до полной победы еще далеко.

Изображаемая Купером борьба подчас выглядит не только сложной, но и запутанной. Кто с кем сражается? И на чьей стороне?

Купер писал быстро, словно без оглядки. Главы одна за другой отправлялись в типографию, а самую последнюю главу он написал раньше, чем предыдущие. Но Купер в самом деле хотел, чтобы картина получилась непростой. Современникам было, конечно, легче во всем разобраться, чем нам, но и они, согласно замыслу автора, были ошеломлены нагромождением событий и не сразу понятной расстановкой сил.

Воевали между собой люди, говорившие на одном языке, происходившие, в конечном счете, из одной и той же земли: еще долго американцы называли Англию старой родиной, и каждый из них мог отыскать на карте Британских островов точку, где некогда жили его отдаленные предки.

В борьбе английскому королю, конечно, нужны были наемники, и поначалу он думал купить солдат в России, но ему их не продали. Тогда он обратился к прусскому королю, и тот предоставил ему полки из графства Гессенского. Помимо экономических соображений, тут была еще и тактика: красные мундиры (пруссаки), в отличие от мундиров голубых (англичан), противника не понимали. Зато большинство солдат враждующих армий могли легко объясниться друг с другом.

Что же вызвало, в сущности, междоусобную войну? Почему заокеанские колонии Англии решили добиваться самостоятельности?

Среди событий, упоминаемых в романе, названо и бостонское чаепитие, одно из самых ранних, еще до Бункер-Хилла, столкновений американцев с англичанами: на корабли, стоявшие в Бостонском порту, ворвались какие-то люди и побросали за борт тюки с чаем. Дескать, не желаем платить лишнего! Дело в том, что за чай, приходивший к ним из метрополии, американцам приходилось доплачивать.

Подсчитано: чтобы добавочные затраты на чай сделались в семейном бюджете сколько-нибудь заметными, каждый американец должен был бы выпивать в день по ведру чая.

Еще более пустяковым был установленный англичанами налог на марки — так называемый почтовый сбор, который, однако, вызывал у американцев еще более решительный протест, чем британский чай.

Не налоги были тяжелы, а унижение. Жители колоний считались людьми второго сорта. Зависимость от Англии американцев не только оскорбляла, но и сковывала их инициативу. Тот же Вашингтон у себя в армии мог считаться хоть полковником (с этого он начинал), хоть генералом, а в английской армии выше его был любой лейтенант.

Англия являлась страной поистине старой, опутанной предрассудками, прежде всего сословными: происхождение определяло положение человека в обществе. А в Новом Свете, как называли Америку, человек должен был оцениваться по достоинствам личным, по своим способностям. Трудолюбие, деловитость, предприимчивость должны были обеспечить счастье каждого.

Должны! Столкнулись принципы, старый и новый, но в осуществлении своих же принципов американцы проявляли непоследовательность. Чтобы это не очень бросалось в глаза, они даже исправляли свои основополагающие документы. Первоначально и в Декларации, и в Конституции речь шла действительно о всех и каждом, затем женщины и негры оказались вычеркнуты — равноправие на них не распространялось.

Пограничная линия между сражающимися словно не хотела проходить напрямую, она отклонялась в сторону, петляла, пролегая буквально по огородам и усадьбам, разъединяя семьи, разбивая сердца. Трагедию пережил вдохновитель Войны за независимость, выдающийся политический деятель и ученый Франклин: его сын, а затем и внук оказались на стороне короля, они были в числе тех американцев, кто готов был принять другую декларацию — зависимости.

Расхождение внутренних интересов — основная драма американской истории. Разыгралась эта драма как бы в двух действиях. В первом совершилось разделение сторонников независимости и зависимости. Во втором все сильнее стала проявляться разница между борцами за независимость. Вашингтон хотел сравняться с английскими лордами или, по меньшей мере, не зависеть от английских лордов, американские же солдаты надеялись на равенство с Вашингтоном. На самом деле равенства быть не могло.

Более того, как выяснилось, люди, подобные Вашингтону, хотели бы в Новом Свете жить по-старому, на манер новых лордов. А когда независимость от власти английского короля для американцев была уже гарантирована, в американских правящих кругах обсуждался вопрос, не сделать ли пост президента наследственным — вроде королевского трона. Места в американском Конгрессе предлагали давать пожизненно, как это заведено в Палате лордов британского парламента.

Подобные предложения все-таки не были приняты. Они выглядели бы очевидным нарушением объявленных принципов демократии. Вашингтон даже скрывал размеры своих владений. А поглядели бы на него, например, в тот момент, когда он охотился в хорошей компании: на великолепных лошадях, в ярких специальных костюмах, со свитой из егерей и доезжачих, с породистыми собаками — скачи не хочу по широким (собственным) просторам! На кого в тот момент был больше всего похож генерал революционной армии и глава демократического государства — на повстанца, простого фермера или на британского барина?

Вашингтон был барином даже больше, чем английские аристократы. Крепостное право в Англии было отменено еще в XV веке, а у Вашингтона имелись многочисленные рабы. Рабовладельцем был и его преемник, третий президент Соединенных Штатов Томас Джефферсон. А второй президент, Джон Адамс, хотя рабов и не имел, но являлся ярым сторонником наследственных прав в правительстве. Злые языки говорили: Джон учитывает, что у Вашингтона потомков нет, а у него их предостаточно. И адамсы в самом деле надолго, собственно по сию пору, укрепились в руководстве страной, стали ее элитой.

Эти внутренние конфликты в пору Войны за независимость еще не для всех были очевидны. В ходе борьбы они являлись делом будущего. Но ведь для Купера это будущее уже пришло, стало настоящим.

Вышедшие на поверхность, на всеобщее обозрение конфликты среди американцев отметил русский современник Купера — Пушкин. Он писал о Нравах и постановлениях американских: Уважение к сему новому народу и его уложению, плоду новейшего просвещения, сильно поколебалось. Пушкин указал на неумолимый эгоизм и страсть к довольству, рабство негров, родословные гонения в народе, не имеющем дворянства1.

Как ни покажется это удивительным, но Пушкин спорил не с кем иным, как с Купером. Дело в том, что Московский телеграф поместил отрывок из публицистической книги Купера Понятия американцев2. Это была адресованная прежде всего европейцам защита Нового Света перед Старым.

Пушкин мог и не знать, что опубликованный без подписи отрывок, в котором прославлялись успехи американской культуры, принадлежит автору Шпиона. Но если бы у него был случай поговорить с Купером, то они, надо полагать, объяснились бы друг с другом. Ведь Купер опубликовал не только Понятия американцев, у него со временем появилась книга Американский демократ, чрезвычайно по отношению к американской демократии критическая. Таково было положение американского писателя: он отстаивал Америку перед Европой и ссорился со своими соотечественниками.

В нападках на Соединенные Штаты было, разумеется, немало ханжества. Англичане, приезжая в Америку уже в качестве гостей, туристов, свысока смотрели на грубость американских нравов, на то же рабство, но лишь потому, что рабы им уже не принадлежали. Видимо, все шло как надо, когда английские джентльмены, сидя у своих лондонских каминов, получали доходы со своих виргинских плантаций, а как только виргинские плантации стали принадлежать виргинским помещикам (вроде Вашингтона или Джефферсона), джентльмены начали замечать и начали обличать жестокость в обращении с чернокожими невольниками.

Но Купер согласился бы с Пушкиным, когда тот писал об отвратительном цинизме, о жестоких предрассудках, утвердившихся на американской земле, о том, что все благородное, бескорыстное, все возвышающее душу человеческую подавляется неумолимым эгоизмом и страстию к довольству. Купер и сам об этом писал.

Тринадцать раз судившийся за тот клочок земли, что желали у него оттягать наглые, с его точки зрения, соседи, он вовсе не собирался отдавать ему принадлежавшее. Однако он жил на земле, которую начал осваивать его отец, его положение в обществе было определенным, источники доходов известны: полторы книги каждый год.

Купер был тоже, кажется, не прочь жить наподобие помещика — так он, во всяком случае, выглядел в глазах судившихся с ним соседей. Сам он, когда умирал, оставил завещание: пусть о нем думают и пишут, что хотят, но родные не должны иметь дела с биографами. Ему представлялось, как видно, невозможным объясниться с окружающими. Он чувствовал себя непонятым и уносил свою тайну с собой.

Однако его книги остались, и, внимательно их перечитывая, мы видим: в третьем своем романе — Пионеры, или У истоков Сускуиханны — он перенес место действия прямо на свою землю, переменив только имя озера. Одно из основных лиц этой книги, помещик-самодур вроде Троекурова, исполняющий в тех же краях должность судьи, очень напоминает отца писателя — Купер его не идеализировал. В Шпионе среди тех, кто склоняется скорее к зависимости, чем к независимости от англичан, упомянуто семейство де Ланси. В данном случае Купер даже имени не изменил — это родственники его жены. Англичанам они не просто сочувствовали — они с ними сотрудничали, они сражались на стороне англичан. Старик де Ланси вооружил на собственные средства целый отряд, поставил во главе его своего сына Оливера, и тот, как говорится, у Вашингтона из-под носа утек прямо к противнику. У Купера в романе де Ланси так и представлены главарями ковбоев-головорезов.

Они были прямыми врагами демократических идеалов, эти де Ланси, однако почти ничего не потеряли за время войны, им по-прежнему принадлежал чуть ли не целый округ к северо-востоку от Нью-Йорка, там Купер поначалу и поселился с женой Сюзанной де Ланси; в их доме теперь небольшая гостиница и бензозаправочная станция. В том же округе Вест-Честер, на ничейной земле (по роману), только в другом доме, Купер писал Шпиона; неподалеку от местной школы установлена мемориальная доска с изображением Гарви Бёрча, разведчика, — главного героя повествования.

В письме к издателю Купер говорил, что хотел бы изобразить американские нравы и сцены. В ту пору под впечатлением от исторических романов Вальтера Скотта, открывшего нравы своей страны (прежде всего, шотландцев), в национальных нравах, выразительно изображенных, искали объяснения исторических судеб того или иного народа, его прошлого и настоящего.

Нам может показаться, что в этом романе о войне слишком много нежных чувств, что любовь тут зачастую оказывается важнее патриотизма. Может быть, автор нарочно так сделал, чтобы развлечь читателей? Нет, исторически так получилось, что чувства играли в той борьбе огромную роль, поскольку свои сражались со своими.

На протяжении всего романа то и дело речь идет о некоем Андре. Он был повешен американским военным судом 2 октября 1780 года, примерно в то самое время, когда начинается роман. Для персонажей романа гибель Андре — свежая и ужасная новость. Кажется, в первую очередь дамы не могут забыть, какой это был обходительный и обаятельный кавалер. На деле это был тоже разведчик, шпион, только с британской стороны, француз по происхождению, чуть было не добившийся от американцев сдачи важнейшего стратегического пункта. Война приняла бы другой оборот, если бы Андре удался его план. И этот дерзкий план едва не удался именно потому, что Андре (такой душка!) был своим человеком среди состоятельных американцев, хотевших зависимости больше, чем независимости.

Упоминается в романе и американский связной Андре — генерал Бенедикт Арнольд. Сын аптекаря, он проявил исключительные воинские способности. Среди американских полководцев, пожалуй, не было человека более яркого, чем Арнольд. Помимо всего, он отличался несравненной личной храбростью. По льду под пулями лично он вел ополченцев на штурм Монреаля. Под Саратогой сражался опять-таки в одном строю с солдатами и был ранен. Тогда еще не получившие прибавки к жалованью солдаты тем не менее стояли насмерть как раз потому, что здесь же стоял их начальник. А когда пронеслась весть о предательстве Арнольда, то было, казалось, легче поверить в то, что река Делавар, которую он форсировал, повернула вспять.

Следуя Вальтеру Скотту, изображавшему безвестных героев подробнее, чем известных, Купер лишь упомянул Арнольда. Но его читатели и так знали, в чем дело. Назначенный военным губернатором Филадельфии после ее освобождения от англичан Арнольд женился на дочери человека, игравшего в Филадельфии такую же роль, какую де Ланси играли в Нью-Йорке. Средства и влияние этого человека были таковы, что армии приходили и уходили, а он со всеми своими владениями, домами и службами, каретами и слугами оставался. Когда Филадельфия была оккупирована, у него в доме на пышных балах присутствовал сам генерал Клинтон, британский главнокомандующий, а также его обаятельный, хорошо воспитанный, балагур и танцор адъютант Джон Андре. Когда Филадельфия была освобождена, американский аристократ опять давал балы, не менее пышные, и бывал на этих празднествах американский военный губернатор — генерал Арнольд. Он оказался без ума от дочери хозяина дома, а она познакомила его с Андре. Поскольку другие военачальники в американской армии Арнольду завидовали и по мере сил старались лишить его должных, вполне ему полагавшихся почестей и наград, бравый генерал чувствовал себя уязвленным, и его оказалось возможным склонить к союзу с противником.

Предателю нет прощения: несмотря на все свои доблести и заслуги, Арнольд понес историческую кару, оставшись в памяти потомков символом вероломства.

Но Купер знал больше. По преданиям и рассказам очевидцев, а главное, по итогам исторического развития со времен борьбы за независимость можно было судить об американцах, о национальных нравах, как они раскрылись в своих стремлениях. Кто наживался и роскошествовал уже во время войны, кто с расчетом ждал момента, когда борьба будет закончена и настанет время делить добычу.

Своим романом Купер хотел напомнить о том, что среди всевозможных характеров и нравов были и такие, как тот разведчик… А они были, и в немалом числе.

Сто пятьдесят смельчаков из Мериленда пошли под Нью-Йорком в атаку на целую армию. С Бруклинского холма, где расположился тогда Вашингтон, хорошо было видно, как шли: полковник с клинком наголо впереди, за ним цепочка солдат, а перед ними стена из красных и голубых мундиров. Они и жалованье еще не успели получить, но шли… Ах, какие герои! — все, что сказал Вашингтон и зажмурился.

А Эдвард Хэль — Купер его называет: они ведь из одного университета, и когда Купер в этот университет, Йельский, пришел, он слышал легенды об Эдварде Хэле, студенте второго курса, — в пятнадцать лет тоже стал разведчиком, попал в плен, стали его вешать (шпиона расстрела не удостаивали), петлю надели и спрашивают, не жалко ли ему с жизнью расставаться? Рассказывали, будто Хэль отвечал: Жалею, что у меня лишь одна жизнь, которую можно отдать за родину. На всех памятниках Хэлю эти слова выбиты, в том числе перед зданием Йельского колледжа, где и он, и Джеймс Фенимор Купер (с расстоянием в четверть века) учились. Потом в архивах нашлись записки того британского офицера, который Хэля казнил. Парень, оказывается, сказал просто: Приказ надо выполнять. Ответ, сами понимаете, тоже неплохой…

Были братья Бушнел, из того же Коннектикута, где находится Йельский университет. Университета они не заканчивали, но один из них, невероятно смышленый, был изобретатель, построил нечто вроде подводной лодки (в 1776 году!). Называлась она Черепахой, потому что напоминала два вместе сложенных черепаховых панциря. Продержаться на ней под водой можно было почти полчаса. Приводилась она в движение, как велосипед, педалями. На лодке поплыл сержант Ли. Задача была — подорвать британский флагман, стоявший на рейде. Операция ему не удалась, но были же такие беззаветные смельчаки!

А в тех самых местах, где поселились молодые супруги Купер, в поселке Нью-Рошель, была странная одинокая могила. Лежал в ней человек, называемый Здравым Смыслом, а настоящее его имя Том Пейн. Это он своим памфлетом Здравый смысл когда-то воодушевил американцев на борьбу с английским королем, он шел нога в ногу с ополченцами, сообщая о военных действиях, его слова повторяла вся страна: Приходит время испытаний духа человеческого. Бойцы до срока и патриоты на час не станут в трудную пору служить своей стране, но кто не покинет наших рядов теперь, тот заслужит вечную любовь и благодарность. Вот когда это время пришло, были нужны, очень нужны, такие, как Пейн или Хэль, а когда время то миновало и быльем память революции поросла, тогда сделались они не нужны, совсем не нужны: Пейна даже отказались на кладбище положить, похоронили среди поля.

Когда Купер писал свой роман, то Пейна и в могиле уже не было. За год до того, как Шпион был окончен, прах Пейна оказался похищен. Как выяснилось, это сделал один англичанин-радикал, который считал, что Здравому Смыслу не место в стране, его отторгнувшей. Отметим, что в Англии места Пейну тоже не нашлось и кости его затерялись…

Купер, конечно, знал об этой судьбе: ведь он не только в Нью-Рошели одно время жил, он и в Нью-Йорке поселился на улице, где когда-то Пейн доживал свой век, на Селедочной (она теперь Бликер-стрит называется).

Обратим еще раз внимание на тот знаменательный момент в романе Шпион, когда происходит последняя встреча Гарви Бёрча с Вашингтоном. Пришло время порвать всякую связь между нами, — говорит разведчику главнокомандующий. — Отныне мы должны навсегда стать чужими. Но почему? Бёрч не требует, не может требовать объяснений, он воспринимает эти слова как приказ, который надо исполнять. Но мы все-таки спросим: почему? Относится ли это к тем ситуациям, которые Купер в спешке не успел объяснить до конца? Едва ли, учитывая важность момента. Судя по всему, это символика: пришло время, в самом деле, стать чужими тем людям, которые сражались, казалось бы, ради одного дела.

Со временем точно так же наступит пора расставания и для другого героя Купера — уже не военного разведчика, а охотника-следопыта Нати Бумпо, по прозвищу Кожаный Чулок. Повернется он и пойдет в лес, прочь от людей, которым до того момента служил и был нужен.

Гарви Бёрч еще послужил общему делу — в следующей войне с англичанами, 1812–1824 годов, но этой главы могло бы и не быть. Она осталась, раз уж Купер написал ее раньше других глав. А по существу верный борец за интересы родины отслужил свое, как только победа этих интересов оказалась обеспечена.

Из послесловия к роману
Фенимора Купера Шпион.

Д. Урнов

  1. Пушкин А. С. Собр. соч.: В 6 т. — М., 1947. — Т. 5. — С. 206.
  2. Под названием Взгляды американцев на состояние литературы и просвещения в Американских Соединенных Штатах; подробнее об этом можно прочитать в кн.: Николюкин А. Н. Литературные связи России и США. — М.: Наука, 1981. — С. 157–178.

Добавить комментарий