Брюнетка

Эшенден и генерал Кармона без приключений миновали границу. Когда таможенники вышли из купе и поезд тронулся, Эшенден вернул попутчику револьвер и нож.

— Ну вот, теперь я спокоен, — сказал Лысый мексиканец. — Не сыграть ли нам партию в карты?

— С удовольствием.

Достав из чемодана колоду засаленных французских карт, Лысый мексиканец осведомился, играет ли «мистер Сомервиль» в экарте. Узнав, что не играет, он предложил пикет. Так как эта игра была хорошо знакома Эшендену, они сделали ставки и начали.

Эшенден был далеко не новичок в карточной игре, но признал Лысого мексиканца асом. Эшенден внимательно следил за партнером, не исключая жульничества с его стороны, но ничего не замечал. Мексиканец невероятным образом выигрывал партию за партией. Эшенден уже проиграл ему тысячу франков, что по тем временам составляло приличную сумму, и проигрыш его рос. Он был разбит наголову. Генерал не переставая курил сигареты, которые с поразительной ловкостью сворачивал пальцами и языком. Наконец он откинулся на спинку сиденья:

— Кстати, дружище! Британское правительство оплачивает ваши карточные долги, когда вы на задании?

— Нет, конечно.

— Что ж, тогда хватит. Я готов был бы играть до самого Рима, но вы мне симпатичны, и я не хочу вас разорять.

Аккуратно собрав карты, он отложил их в сторону. Эшенден, в некоторой растерянности, отмусолил ему банкноты, мексиканец пересчитал их и бережно убрал в бумажник. Затем, подавшись вперед, он дружески похлопал Эшендена по колену:

— Вы мне нравитесь. В вас нет высокомерия, свойственного вашим соотечественникам. Я полагаю, вы не обидитесь, если я вам дам один совет. Не играйте в пикет с незнакомыми людьми.

Эшендена будто гром поразил, что, должно быть, отразилось на его лице.

— Дружище, вы обиделись? Вы решили, что я шулер? Нет, я ни за что на свете не стал бы жульничать. Вы играете в пикет не хуже большинства игроков, но дело не в этом. Если у нас с вами будет время, я научу вас выигрывать в карты. Люди играют, чтобы выигрывать деньги, проигрывать нет смысла.

— А я думал, что все честно только в любви и на войне, — усмехнулся Эшенден.

— А, вы улыбаетесь. Это хорошо. Так и надо воспринимать проигрыш. Я вижу, чувства юмора и здравого смысла вы не лишены. Далеко пойдете. Когда я вернусь в Мексику и возвращу себе поместья, приезжайте навестить меня. Я окажу вам королевский прием. Я дам вам своих лучших лошадей, покажу вам корриду. Самые красивые девушки будут вашими по одному только вашему слову.

И он пустился в рассказ об обширных плантациях, называемых по-испански «гасиенды», и шахтах, которыми он владел и которых затем лишился. Он рассказывал о феодальном замке, в котором жил. Правду ли он говорил или нет — не имело значения, ибо главное, чему посвящалась его сочная высокопарность, была любовь.

Он описывал роскошную жизнь, будто вслух читал роман девятнадцатого века. Его красноречивые жесты рисовали необозримые желтые прерии и зеленые поля, тучные стада и лунные ночи, наполненные пением слепых певцов и звоном гитар.

— Я все потерял, все. В Париже я вынужден был зарабатывать гроши уроками испанского или тем, что показывал американцам — Americanos del Norte1, конечно, — ночную жизнь города. Меня, который, бывало, выкидывал не глядя двадцать пять тысяч песет за ужин, принудили просить милостыню, словно я слепой индеец. Я знал блаженство застегнуть бриллиантовый браслет на запястье красивой молодой женщины, а в Париже одна старая ведьма, которая годилась мне в бабки, подарила мне из жалости костюм. Я все стерпел. Но невзгоды не могут длиться вечно. Если человек опустился на самое дно, то — как пузырек в бокале шампанского — неминуемо должен подняться наверх. Время настало, мы готовы к решительному удару.

Мексиканец взял колоду и разложил ее на несколько маленьких стопок.

— Посмотрим, что скажут карты. Они никогда не лгут. Ах, если бы я только больше доверял им! Я бы избежал поступка, о котором теперь горько сожалею. Моя совесть чиста. Я сделал то, что сделал бы любой мужчина в подобных обстоятельствах, но я раскаиваюсь в этом.

Он открыл карты, отложил несколько в сторону, оставшиеся смешал и вновь разложил на несколько стопок. Эшенден не знал этого пасьянса.

— Карты предостерегали меня, это совершенно ясно. Любовь брюнетки, опасность, предательство, смерть. Все просто, как луковица. Любой дурак увидел бы, о чем говорят карты, а ведь я родился картежником. Что бы я ни делал — я советуюсь с ними. Но страсть ослепила меня. Вы, северяне, не знаете, что такое любовь. Вы не знаете, что значит из-за любви лишиться сна и аппетита, когда тебя трясет как в лихорадке. Это болезнь, это помешательство. Когда любишь, готов на любое безумие, лишь бы добиться своего. Такой человек, как я, в страсти способен совершить и глупость, и преступление, и подвиг. Когда я влюблен, мне по силам покорить Эверест или переплыть Атлантику. Я Бог и дьявол в одном лице. Женщины погубят меня.

Лысый мексиканец взглянул на карты, взял несколько из маленьких стопок, оставшиеся опять перемешал.

— Меня любили многие женщины. Я не обманываю вас. Поезжайте в Мехико и спросите, что там знают о Мануэле Кармоне и его победах. Спросите, сколько женщин не покорились ему.

Эшенден хмуро и задумчиво его рассматривал. Неужели R., такой хитрый и умный вербовщик, на этот раз просчитался с агентом? Эшендену стало не по себе. Лысый мексиканец действительно верит в свою неотразимость или прикидывается?

В руках у мексиканца осталось четыре карты, которые он положил перед собой в ряд вверх рубашкой. Он дотрагивался до каждой по очереди, но не переворачивал.

— Здесь моя судьба, — провозгласил он, — и никакая сила на земле не изменит ее. Я в нерешительности. В такой момент меня всегда посещают мрачные предчувствия, и я должен собрать всю свою волю, чтобы перевернуть карты, которые, возможно, сулят мне несчастье. Я храбрый человек, но иногда мне недостает мужества взглянуть в лицо судьбе.

Он с неподдельным страхом смотрел на четыре карты, лежавшие перед ним.

— Так о чем я говорил?

— Вы говорили, что женщины находят вас неотразимым, — сухо напомнил Эшенден.

— Однажды я встретил женщину, которая меня отвергла. Впервые я увидел ее в публичном доме в Мехико. Она спускалась по лестнице, а я поднимался. Она не блистала красотой, у меня были подружки и получше, но что-то в ней привлекало. Я попросил содержательницу прислать ее ко мне. Когда вы приедете в Мехико, вы обязательно познакомитесь с этой старухой, все зовут ее Маркиза. Она сказала, что девушка не живет у нее и что она уже ушла домой. Я наказал ей следующим вечером не отпускать девушку до моего прихода. Но меня задержали дела, и, когда я явился, Маркиза сообщила, что девушка опять ушла, потому как не привыкла ждать. Я добрый человек и не имею ничего против женских капризов — это часть их шарма. Я только посмеялся и послал ей записку с приложением пятисот песет и обещанием, что в следующий вечер буду пунктуален. Но когда я пришел минута в минуту, Маркиза отдала мне мои пятьсот песет и сказала, что я девушке не приглянулся. Ее дерзость меня только раззадорила. Сняв с пальца перстень с бриллиантом, я приказал Маркизе передать его шалунье, уверенный, что моя упрямица сразу передумает. Утром Маркиза принесла мне красный мак — взамен моего перстня. Я не знал, что делать — смеяться или негодовать. Я не привык к отказам, не скуплюсь на подарки женщинам (зачем еще нужны деньги?), и я велел Маркизе передать девушке, что она получит пять тысяч песет, если поужинает со мной. Маркиза ушла и вскоре вернулась с ответом. Она была согласна, но с условием, что сразу после ужина я отпущу ее домой. Я только пожал плечами, но обещал его выполнить. Я думал, она шутит, говорит это, чтобы распалить меня еще больше. Она пришла ко мне в дом. Я сказал, она не была красива? Она была прекрасна! Такого восхитительного создания я не видел никогда в жизни! Я был сражен. Я спросил ее, почему она так неласково со мной обошлась, и она рассмеялась мне в лицо. Я из кожи вон лез, чтобы завоевать ее расположение. Я изощрялся в красноречии и превзошел самое себя. Но когда мы отужинали, она поднялась и пожелала мне спокойной ночи. Я удивился и спросил, куда это она собралась. Она напомнила мне о моем обещании отпустить ее домой сразу после ужина. Она сказала, что доверилась мне как человеку слова. Я стал уговаривать ее остаться, но она ни в какую не соглашалась. Я упрашивал ее, умолял, урезонивал, под конец впал в неистовство — и все впустую! Единственное, чего мне удалось от нее добиться, — согласия поужинать со мной следующим вечером на тех же условиях.

Вы считаете меня глупцом? А я был счастливейший человек на свете. Семь дней подряд я платил ей по пять тысяч серебром за ужин. Каждый вечер я ждал ее с бьющимся сердцем. Каждый раз я волновался, точно тореадор перед своим первым боем. Она приходила, смеялась надо мной, играла, кокетничала и сводила меня с ума. Я влюбился безумно. Я думал только о ней, ничего другого для меня не существовало.

В это время мы с группой моих товарищей решили, что больше не станем терпеть тиранию в своей стране, от которой жестоко страдали. Все важнейшие посты в правительстве были заняты нашими врагами, взвалившими на нас непосильное бремя налогов. Мы подвергались гонениям и публичному поношению. У нас были деньги и люди. Мы готовили восстание. Меня ждали тысячи срочных дел: совещания, доставка оружия, агитация, но, снедаемый страстью, я позабыл обо всем.

Вероятно, я должен был бы негодовать на нее за то, что она сделала меня своим рабом, — ведь я привык, что мои желания всегда исполняются. Но ничуть не бывало. Наоборот, она была для меня святой. Она сказала, что не отдастся мне, пока не полюбит. Я готов был ждать. Моя страсть была точно пожар в прерии, что пожирает все на своем пути, и рано или поздно должна была добраться и до нее. И вот наконец — наконец, когда терпение мое было на исходе, я услышал, что она любит меня. Я думал, мое сердце лопнет от счастья и я упаду замертво. О, какой безумный восторг! Я отдал бы ей все на свете, я сорвал бы звезды с небес, чтобы усыпать ей волосы. Я хотел сделать что-то необыкновенное, невероятное, чтобы она поняла, как безумно я люблю ее. Я хотел отдать ей все без остатка, всего себя, свою душу, свою честь, все, чем был и чем владел. В ту ночь, когда она лежала у меня в объятиях, я рассказал ей о нашем заговоре. Мне показалось, что ее тело как-то странно напряглось — она внимательно слушала. Ее веки вздрогнули, рука, ласкавшая меня, стала холодной и твердой. Подозрение закралось мне в душу, и я вспомнил, что предрекали карты: любовь, брюнетка, опасность, измена, смерть. Три раза мне выпадало одно и то же, но я не остерегся.

Я не подал виду, что заметил какие-то перемены. Примостившись у меня возле сердца, она сказала, что ей страшно слышать такие слова, и спросила, не участвует ли в заговоре один якобы ее знакомый. Я ответил правду. Я должен был убедиться. Так, поцелуями и беспримерным коварством, она принудила меня выдать одного за другим всех моих товарищей, все подробности нашего плана. Теперь я не сомневался, что она шпионка, подосланная ко мне правительством. Благодаря своему колдовскому очарованию она выудила из меня все секреты. Наши жизни и судьба нашего дела находились в ее руках. Я понимал, что если выпущу ее из этой комнаты, то через двадцать четыре часа мы все будем покойниками. Но как же я любил ее! Словами не выразить, что за агония терзала мое сердце. Любовь — это не радость, это мука. Но эта мука доставляет несравнимое с радостью удовольствие. Это страдание — сродни тому, которое испытывают святые в божественном экстазе. Я знал, что она не должна выйти отсюда живой, и боялся, что, если я промедлю, мужество оставит меня.

«Я засыпаю», — сказала она.

«Спи, моя голубка», — ответил я.

«Alma de mi corazon» — так она меня назвала. «Душа моего сердца». Это были ее последние слова. Ее веки, точно влажные сизые виноградины, тяжело упали, и скоро она уснула у меня на груди. Я чувствовал ее ровное дыхание. Я любил ее и не смог бы вынести вида ее страданий. Она была врагом, но сердце умоляло избавить ее от предсмертного ужаса. Странно, но я не испытывал злобы, ее вероломство не возбудило во мне ненависти, я только чувствовал, что мою душу окутывает ночь. Бедняжка. Я искренне сожалел о ней. Слезы стояли у меня в глазах, когда я осторожно опускал ее на подушку. Приподнявшись на одной руке, я достал нож. Как она была прекрасна! Я не мог смотреть. Я отвернулся и изо всей силы вонзил клинок ей в горло. Она умерла не просыпаясь.

Лысый мексиканец мрачно взирал на четыре карты, по-прежнему лежавшие пред ним на столе.

— Карты предупреждали меня. Почему я не внял их предупреждению? Нет, я не стану смотреть. К черту! — Резким движением он смахнул на пол всю колоду. — Хотя я и не верю в Бога, я молился о ее душе. — Он свернул сигарету и закурил, глубоко затягиваясь. — Полковник говорил, что вы писатель. Что же вы пишете, интересно узнать?

— Рассказы.

— Детективные?

— Нет.

— Почему? Я читаю только детективы. Был бы писателем, писал бы только их.

— Писать детективы очень трудно. Вы не представляете, какой силы талант для этого требуется. Однажды я попробовал, да бросил на половине. Я задумал столь сложное преступление, что никак не мог его раскрыть. А ведь в конце детектива тайна должна быть обязательно раскрыта и злодей разоблачен.

— Когда имеешь дело с запутанным преступлением, единственное, что помогает доказать вину преступника, — это его мотивы. Если мотивы найдены, улики не заставят себя ждать. Представьте, что вы ночью зарезали на улице человека. Кому в голову придет, что это сделали вы? А вот если убитый был любовником вашей жены или вашим братом, который украл у вас вашу долю наследства, то какой-нибудь клочок бумаги или случайная фраза может привести вас на виселицу. В момент убийства вы были в другом месте? Найдется ли у вас дюжина свидетелей, чтобы подтвердить это? Когда же у вас нет мотивов, если вы Джек-потрошитель и просто так режете незнакомых людей, вас вряд ли когда-либо поймают.

Пора было сменить тему разговора. Они ехали вместе до Рима, и Эшенден хотел заранее условиться о дальнейших действиях. Его путь лежал в Неаполь, а мексиканец направлялся в Бриндизи. Эшенден планировал остановиться в «Белфасте» — большом отеле бизнес-класса недалеко от гавани — и полагал, что мексиканцу лучше знать, на всякий случай, номер, чтобы не обращаться к портье. На следующей остановке Эшенден купил в станционном киоске конверт и заставил мексиканца своей рукой написать на нем адрес почты в Бриндизи. Теперь ему оставалось только, прибыв в гостиницу, вложить в конверт листок с номером и отправить.

— Какие глупости, — пожал плечами попутчик, — мы же с вами ничем не рискуем. Но все равно, помните: что бы ни случилось, я вас не выдам.

— Это не моя специальность, — сказал Эшенден, который боялся, что мексиканца опять понесет. — Мне довольно тех инструкций, которыми меня снабжает полковник, и того, что он находит нужным мне сообщить.

— Да, конечно. Если обстоятельства заставят меня пойти на решительные шаги и меня арестуют, я стану политическим узником. Рано или поздно Италия вступит в антигерманскую коалицию, и тогда я получу свободу. Я все предусмотрел. Вам волноваться не о чем. Советую относиться к нашей миссии так, будто это пикник на Темзе.

Расставшись с попутчиком, сошедшим в Риме, Эшенден почувствовал глубокое облегчение. Ему до смерти надоело это хвастливое чудовище. Оно поехало на встречу с Константином Андреади, который, ничего не подозревая, плыл со своими секретными документами по синему Ионическому морю. Если мексиканец не наврал хоть наполовину, бедного грека ждала незавидная участь.

  1. Североамериканцы (исп.).
Оцените статью
Добавить комментарий