vldmrvch.ru

Югославия сквозь призму детектива

Доказывать полноправие детективного жанра означает сегодня ломиться в открытую дверь. Он давно уже признан читателями во всем мире, да и в нашей стране, и продолжает успешно развиваться. Проблема ныне состоит, как выражаются французы, в затруднении от изобилия, иначе говоря в том, чтобы выбрать действительно стоящие вещи из безбрежного моря детективной прозы. Ибо, чего греха таить: беллетристика слишком высокое слово, этимологически просто неприменимое к тому, что нередко обозначают пренебрежительным словцом чтиво. (На Западе, а теперь уже и у нас вошел в обиход ученый термин паралитература, где древнегреческая приставка «пара» означает «рядом», что по сути можно перевести так: и рядом не лежала).

И все же издательству Радуга и его предшественнику Прогрессу удалось сформировать и выпустить целую серию переводной детективной литературы разных стран, снискавшую у советского читателя немалую популярность, вероятно заслуженную. Ведь читатель, как и покупатель, всегда прав. К тому же если детективный роман выполняет еще и функцию проводника по улицам и закоулкам зарубежного общества, если он знакомит читателя с привлекательными и теневыми сторонами чужой жизни, тем лучше и для читателя, и для детектива. В конце концов, все жанры хороши, кроме скучного.

Достоинство детектива — в его демократичности. Дело не только и не столько в простоте, в доступности такой литературы — воистину хуже воровства иная простота, сведенная к веренице трупов и к патологическому, в сущности, упоению убийствами,— сколько в том, что хороший современный детектив впитывает и отражает обыденную повседневную жизнь, будни и заботы простых людей, их неприглаженный подчас грубоватый язык, становясь, таким образом, реалистическим произведением. Как это ни парадоксально, знаменитая стендалевская формула: роман — это зеркало, которое несешь по большой дороге,— может быть применена прежде всего к настоящему детективу, ибо он отражает жизнь столь же невыборочно, сколь невыборочна и разнолика среда преступлений, сколь разнообразны общественные слои, в которые проникает герой в своем расследовании. Недетективные романы в этом отношении гораздо более избирательны, хотя сила их, разумеется, в ином.

Детективу, пусть он и исходит из человеческих трагедий, присущ счастливый конец: преступник обнаружен, возмездие настало. Но ведь это и отвечает сугубо демократическому чувству социальной справедливости. (Конечно, речь не о «механических» детективах с персонажами без социально-личностных примет — их чтение сродни разгадыванию кроссвордов или математических задач.) Люди, далее, испытывают потребность в детективе как в форме народной культуры, примерно так же они тянутся — это подметил еще Честертон, неоспоримый классик детектива,— к мелодраме и популярным песенкам.

И наконец, этот жанр демократичен по самой своей структуре, коль скоро он предполагает альтернативность мышления, разные — пусть ошибочные — умозаключения. Непогрешимый следователь, рыцарь без страха и упрека вовсе не обязательный признак детективного произведения: еще у Конан Дойла полицейский инспектор оказывался воплощением самодовольной ограниченности, ведь без Шерлока Холмса он не смог бы разгадать ни одного преступления. Тоталитарное общество не может создать подлинный детективный роман, поскольку оно официально не ведает сомнений, ему заранее ясна разгадка любой ситуации, а это вопиющее нарушение законов детективного жанра. Не случайно детективные романы были запрещены в гитлеровской Германии и фашистской Италии. Впрочем, известный французский детективный писатель Тома Нарсежак иронически утверждает в своем исследовании полицейского романа, что тот якобы несовместим с научным социализмом и всегда (!) рассматривался как продукт буржуазной цивилизации. Истина же противоположна: по мере осознания острых проблем и социальных неполадок, по мере активизации социалистической демократии расширяет свое место под солнцем и детектив, и такая его разновидность, как криминальный роман (сосредоточенный не столько на раскрытии преступления, сколько на описании его, его корней и механики). Впрочем, иные репортажи в сегодняшних наших газетах выглядят и читаются увлекательнее детективного романа.

Повести мастеров югославского детектива, представленные в настоящем сборнике, наглядно иллюстрируют законы этого жанра, его привлекательные стороны и слабости, являющиеся их продолжением. Отражают они — конечно, в определенном ракурсе — и реальную жизнь социалистической Югославии, чьи нынешние проблемы тоже являются во многом результатом ее специфики. Однако пусть читатель примет во внимание, что детективный жанр у югославских писателей не очень в чести — не случайно две из четырех публикуемых повестей подписаны псевдонимами. Характерно также, что в сборнике удалось представить лишь две из шести республик СФРЮ, правда самые крупные: Сербию и Хорватию. Нельзя не признать, что югославский детектив не поднимается до уровня лучших мировых образцов этого жанра. И все же каждое из публикуемых произведений имеет свой колорит.

Пропуск в ад

Первая повесть написана Миланом Николичем. Это самый опытный и, пожалуй, самый известный из югославских детективных авторов. Родился в 1935 году, а публиковать детективы начал с середины 50-х годов — по одному, а то и по два в год. Помимо того пишет стихи, театральные рецензии, публицистические статьи. Советскому читателю он близок тем, что, будучи славистом по образованию, еще и переводит русских и украинских поэтов.

В повести Николича Пропуск в ад преступниками оказываются гитлеровские недобитки и усташи. О них стоит сказать несколько подробнее. Фашистская организация усташей была создана в 1929 году лидером хорватских националистов Анте Павеличем. Она поставила себе целью организацию террора в целях развала молодого югославского государства — которое возникло лишь в конце 1918 года — и образования самостоятельной Хорватии. Наиболее известным преступлением усташей явилось убийство в 1934 году в Марселе югославского короля Александра и министра иностранных дел Франции Барту, стремившихся противопоставить начинавшейся тогда агрессии фашистских держав европейскую систему коллективной безопасности. В 1941 году, после оккупации Югославии гитлеровцами, раскольническая мечта усташей была осуществлена: на территории Хорватии, Боснии и Герцеговины было создано независимое, а на деле марионеточное Хорватское государство во главе с Павеличем. Усташи на этом не успокоились: вместе с оккупантами они осуществили массовые убийства сотен тысяч жителей Югославии. Так что смертная казнь, к которой после освобождения страны были приговорены многие усташи, явилась заслуженной карой за их преступления.

Но и после войны усташи, которым удалось ускользнуть от правосудия за границу, прежде всего в ФРГ, продолжили свою преступную деятельность. Николич здесь как в воду глядел: повесть вышла в 1964 году, а они после того организовали убийства ряда югославских дипломатов и других официальных лиц, терроризировали югославских граждан, выезжающих на заработки за рубеж. Ныне последыши усташей стали неотъемлемым элементом организованной международной преступности, в которой уголовщина и фашизм слились воедино. Пропуск в ад — это литературное подтверждение политической реальности.

Итак, повесть — в этом плане она характерна для югославской культуры — напоминает о войне. Ее трагизм и героизм отложились на всей истории современной Югославии. Ибо, помимо нашей страны, нет другой в Европе, которая бы вела против гитлеровской оккупации не просто партизанскую борьбу, а общенародную патриотическую войну и освободилась бы от фашизма в основном своими силами. Война — это по сей день саднящая рана, но и символ законной гордости югославов: она сплотила их в единое государство, закалила их мужественный характер, что помогло им выстоять в сложных послевоенных перипетиях и сохраняет им целеустремленность и оптимизм в нынешнее нелегкое для них время.

Белая Роза

Автор Белой Розы Павел Павличич представляет более молодое поколение югославских литераторов. Родился в 1946 году, после окончания университета специализировался как преподаватель и ученый по сравнительной филологии, которой продолжает заниматься и сейчас. Пишет рассказы, причем не только детективные, и эссе. Вероятно, от современной итальянской беллетристики, которую изучает профессионально, перенял склонность к необычному, к магическому реализму, увлекается интеллектуальными комбинациями, но не менее внимателен и к психологической мотивировке своих сюжетов.

Эта сторона довлеет и в Белой Розе, которая в отличие от последующих повестей чужда внешней увлекательности. Если Равник склонен к ярким, контрастным краскам, то Павличич написал свою повесть как бы в сером цвете обыденности. Подобные вещи есть у Сименона. И югославский писатель, вслед за французским мастером, сосредоточивается не столько на преступнике и преступлении, сколько на подоплеке преступления — на судьбах людей, на трагедии человека как жертвы социальных обстоятельств. В повести Павличича нет динамичных диалогов, и вообще она может показаться монотонной, даже скучноватой, мне же она представляется наиболее глубокой, заставляющей задуматься, хотя и наименее детективной.

Шарф Ромео

Международная преступность оказывается пружиной действия в третьей из публикуемых в сборнике повестей. Предраг Равник (псевдоним известного журналиста Любомира Милина — он родился в 1922 году, в настоящее время работает редактором белградского телевидения) написал Шарф Ромео в ключе динамичных криминальных романов Запада. Серия однотипных убийств, неотступный вопрос — кто будет следующей жертвой, рассказчик пытается вычислить преступника. Мотивы приписываются то одному, то другому, а в конце концов убийцей неожиданно оказывается персонаж, игравший вроде бы служебную роль. Точно по классическому принципу детектива: преступник должен быть у читателя на виду, но не на подозрении. Традиционность схемы подчеркивается и заключительной картиной — гостиная, где собираются все участники драмы в ожидании развязки, когда преступник будет изобличен. Прием, будто нарочно позаимствованный у английских авторов, выполняет не только сюжетную функцию. Это еще и ненавязчивое свидетельство иронии автора, его намерения обратить читательское внимание на литературность ситуаций, как и при однотипности убийств. Ироничность и в совпадении имен персонажей с шекспировскими героями, и в финальной сцене с переодеванием для театрального эффекта — тоже привычный детективный прием, и в том, что рассказчик оказывается одним лицом с автором, хотя это не застраховывает его от ситуаций с фарсовым оттенком, даже наоборот. Шарф Ромео мог бы составить подходящий сценарий для неплохого детективно-комического фильма по известным французским образцам.

У повести соответствующая стилистика. Она построена на диалогах, написана короткими фразами, напряжение и читательское внимание нарастают вплоть до развязки. В общем, Шарф Ромео легко и увлекательно читать, хотя психологической глубиной повесть не отличается. Впрочем, иронический автор и не претендует на это: его очевидная задача — развлечь читателя.

Жертва – преступник – сыщик

Интересно сопоставить упомянутые повести по их несущему треугольнику: жертва—преступник—сыщик. Наиболее четко разведены эти роли у Николича. Жертвам здесь не придается особого значения; мы с трудом припоминаем их: какой-то случайный проезжий американец, неизвестный контрабандист… Автора больше интересуют два других угла, хотя и здесь определенность невелика. До конца так и не выясняется, кто же убийца, да это и несущественно для автора. Более определенен сам детектив — герой повести, он же рассказчик. Но и о нем многого не скажешь. Профессиональный сыщик, работник органов, энергичный, с быстрой реакцией, чем-то схожий с традиционным комиссаром полиции из западных детективов. Вот, пожалуй, и все. Автора интересуют не персонажи — они играют подсобную роль, а процесс поиска преступников, точнее — погоня.

В повести Равника поиск — это не погоня, а разгадывание обстоятельств преступления. Здесь большую роль играет не механизм поиска, а интеллект детектива, его наблюдательность. Причем сам сыщик раздваивается: рядом с профессионалом — детектив-любитель, сыщик от нечего делать. Пусть выявляет преступника профессионал, которому, впрочем, не чужды любительские приемы (театральный эффект под занавес), но и любитель вносит свою лепту в разгадку. Что до жертв, то одна из них здесь не отделена от преступника: убитый Ромео тоже служил гангстерскому клану.

В Белой Розе разгадывание и преследование вообще играют подсобную роль. Главная, наиболее интересная линия —  отношения между сыщиком и жертвой. Здесь сыщик тоже раздвоен, однако дилетант Гашпарац превосходит профессионала Штрекара именно благодаря своим человеческим, непрофессиональным качествам.

Автор первого философско-социологического трактата о детективном романе Зигфрид Кракауэр писал 60 лет назад, что сыщик — это воплощение ratio, чистого интеллекта. Немецкий философ судил по Шерлоку Холмсу, рядом с которым эмоциональность положительного доктора Уотсона оказывается глуповатым и совершенно непродуктивным резонерством. Зато нам, свидетелям зловещих результатов холодно-расчетливых выкладок, давно уже стало ясно, что душевная восприимчивость, эмоции не обязательно затемняют ratio, а могут, напротив, заострить его, сделать его плодотворным и человечным, выведя за пределы простой разгадки. В этом плане дилетант-сыщик из Белой Розы тоньше, умнее и эффективнее, чем неутомимый преследователь бандитов из Пропуска в ад.

Адвокат Гашпарац — человек с развитым нравственным чутьем; голос его совести ведет с ним внутренний диалог, напряженность которого, в сущности, выше, чем в динамичных диалогах повести Равника. Гашпарац не был знаком с жертвой, скромной и самоотверженной Белой Розой, обаятельные черты которой, поначалу туманные, постепенно выступают из прошлого, из небытия. Эти черты вызывают в нем сочувствие к жертве, обостряют в этом внешне благополучном человеке вынесенное им из народа чувство социальной справедливости, которое и становится движущей силой его поступков.

Однако и преступник, этот безжалостный убийца, в сущности, тоже оказывается жертвой — своего социального положения, сильной, но эгоистичной любви к больной жене. Так происходит диалектический «перелив» одного угла детективного треугольника в другой, а детективная повесть перерастает в социально-психологическую.

Впрочем, во всех трех произведениях социальный момент примечателен, даже если он не более чем фон, как у Николича и Равника. Приглядимся же к нему поближе.

Символично, что в этих повестях действие развертывается на дорогах, как бы при помощи самых современных автомашин, мчащихся на высоких скоростях. За годы своего социалистического развития ранее отсталая Югославия — в старых романах Агаты Кристи балканские задворки Европы служили не более чем живописной сценой для действующих лиц из респектабельных стран — стала в общем вполне современной страной, причем довольно быстро. Темпы экономического роста Югославии в 60—70-е годы были среди самых высоких в мире. Особенно быстро развилась — читатель это почувствует — инфраструктура, включая и разветвленную сеть отличных автострад, многочисленные гостиницы, рестораны, кафе — в общем, всю индустрию туризма. Примечательный показатель: за 20 лет число мест в гостиницах, мотелях и кемпингах возросло в 5 раз. Югославские дороги — это кратчайший транзитный путь из Западной Европы в Южную и далее в Турцию, и ими пользуются проезжие самого разного типа. Многие миллионы зарубежных туристов ежегодно посещают Югославию, причем преобладают немцы, так что предприниматель из ФРГ со своей любовницей — не случайная подробность повести Равника. Иностранный туризм остается важным каналом поступления твердой валюты в страну. Другим таким каналом были до последнего времени доходы от экономической эмиграции, то есть от уезжавших временно — на год-два, а то и больше — на заработки в западноевропейские страны, прежде всего в ту же ФРГ. (Там их называют Gastarbeiter — гостящие рабочие).

Все это вместе, помноженное на напряженный труд, в частности за счет двойной занятости, когда, например, рабочий или служащий имеет свой приусадебный участок или подрабатывает в свободное время в сфере услуг, но еще и легкомысленно нараставшие займы у зарубежных кредиторов (Югославия среди социалистических стран обогнала даже Польшу по уровню среднедушевой валютной задолженности), — все это вместе, повторяю, обеспечило — до поры до времени — быстрый рост личного потребления: более чем в 6 раз с 1952 по 1980 год!

Это была подлинная эйфория с огорчительными — читатель это ощутит — побочными свойствами, вроде бесконечного и повсеместного употребления алкоголя персонажами книги, как преследуемыми, так и преследователями, в том числе представителями закона при исполнении служебных обязанностей. Максимальное для социалистической страны использование рыночного механизма — законов конкурентной борьбы, спроса и предложения, мелкого, да и более крупного частного предпринимательства,— бесспорно, повысило качество югославских продуктов и услуг, эффективность экономики СФРЮ. Но вместе с тем оказалось воспроизведенным и социальное неравенство западного типа, социальные контрасты и несправедливости, с немалой протестующей силой переданные Павлом Павличичем в Белой Розе. Впрочем, социальный протест в Югославии давно уже вышел за рамки литературных произведений.

За последние годы в результате затяжного кризиса на мировом капиталистическом рынке — а с ним Югославия связана больше любого другого социалистического государства — социально-экономическое положение в стране резко ухудшилось. ФРГ и другие западные державы резко сузили приток югославских Gastarbeiter, и многим пришлось вернуться на родину. Численность безработных в Югославии сейчас превысила миллион человек. Сегодня рабочему Валенту, возлюбленному Белой Розы, было бы куда труднее отправиться на заработки в ФРГ, чем когда писалась эта повесть. Сократились валютные поступления и от туризма. Из-за инфляции — ее степень была здесь в последние годы высока — реальные доходы рабочих и служащих с 1980 по 1984 год упали почти на 40 процентов. Официальными лицами и специалистами сложившееся положение было однозначно охарактеризовано как экономический кризис, и соответственно решается задача его преодоления, экономической и политической стабилизации.

В этих отрезвляющих условиях стали очевидными опасности как занесенной с Запада лихорадки приобретательства и потребительства, так и деформированной хозяйственной структуры — с перерабатывающими отраслями, ориентированными на дорогое импортное сырье,— при том, что недра Югославии очень богаты, с недоразвитой базовой промышленностью, в частности энергетикой, с перекосами в сторону сферы услуг. Не случайно в первых трех повестях преобладают персонажи соответствующих профессий. Понятно, развитость этой сферы облегчает досадно привычные для нас заботы повседневности, но и создает соблазны легкой жизни. Подходящая среда для преступности и, естественно, для детективов.

Надо, однако, отдать должное югославскому государству, партии, народу. Они — при всей специфике хозяйственно-политического механизма СФРЮ — принимают меры, особенно в последнее время, для смягчения социальных контрастов, для поддержания жизненного уровня прежде всего менее имущих групп населения: пенсионеров, многодетных семей, молодых трудящихся. Ведь особенно нелегко приходится учащейся молодежи и молодым конторским работникам — внимательный читатель ощутит это и во второй, и в третьей повестях.

Особняком в сборнике стоит последняя повесть. В ней все пародийно, начиная с фамилии автора, хотя Ненад Брикси, избравший этот нарочито англизированный псевдоним, вряд ли предполагал, что так зовется дама, которая через четыре года после выхода его книги вступит на пост премьер-министра Великобритании и станет известна как железная леди.

Вообще-то детективному произведению показана легкая ирония. Она точно дозирована в классических английских романах, начиная с самого Шерлока Холмса (эту его черту как нельзя лучше передал на экране Василий Ливанов) и романов Агаты Кристи — к сожалению, ее своеобразная ирония теряется в переводах. Это качество присуще и нашим телевизионным Знатокам. А вот в истории Тимоти Тэтчера о трупах на нью-йоркском пляже пародия превращается в жутковатый гротеск. Впрочем, не без оснований. Ведь купальщиков на Лонг-Айленде, наверное, не меньше, чем на всех югославских курортах, вместе взятых, а мусора куда больше: ведь именно в многоэтажной Америке впервые столь сильно проявилось нравственное одичание от утраты естественности, связи с природой; оттуда пошло потребление виски бурбон, который в несметных количествах поглощается персонажами повести; именно там сплелись воедино мафия, полиция и сыскные агентства; с американской массовой культуры началось отупление, оболванивание читателя, кино- и телезрителя бесчисленными убийствами вперемежку с эротическими сценами.

Бертольт Брехт однажды порекомендовал сочинителям детективных романов сохранять улыбку на лице, как это делает фокусник-престидижитатор на цирковой арене. Тимоти Тэтчер подражает скорее рыжему клоуну. Какая чепуха! — может воскликнуть читатель вслед за секретаршей Кэт. Это потому, что югославский автор точно пародирует действительно чепуховые американские детективы. И гениальных сыщиков. Вспомним Похищение белого слона Марка Твена. Похоже, именно в таком ключе старался Тимоти Тэтчер сочинять свою вещь.

Итак, читатель познакомится с очень разными, даже, пожалуй, противоположными по духу и тональности детективными произведениями югославских авторов. Увлечется хитроумным сюжетом, попытается разгадать загадку, включиться в погоню за преступниками, проникнется сочувствием к жертве. И ощутит, как живут, чем озабочены, над чем смеются наши югославские друзья. А это, вероятно, главное.

Е. Амбарцумов

Из сборника Современный югославский детектив

Об авторе
Поделитесь этой записью
Оставить свой комментарий

Пожалуйста, введите ваше имя

Ваше имя необходимо

Пожалуйста, введите действующий адрес электронной почты

Электронная почта необходима

Введите свое сообщение

Детективный метод © 2016 Все права защищены

Детективный метод. История детектива в кино и литературе